Кузнец в юбке. Книга 1

Второй месяц практики начался с новости, которая переполошила весь гарнизон. Капитан Олаф собрал солдат во дворе крепости и объявил: через две недели в Тарренхолл прибудет король. Не проездом, не с кратким визитом, а с полноценным смотром. Его величество объезжал приграничные крепости, проверял боеготовность, и наш гарнизон стоял в списке первым. Солдаты загудели. Кто-то обрадовался — король в крепости это большая честь. Кто-то испугался — смотр есть смотр, проверка есть проверка. А капитан Олаф, раздав указания, подошёл ко мне, и лицо у него было мрачнее тучи. — Берта, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — У нас проблема. — Какая? — Кузнец. Торин. — Что с ним? — В запое. Третий день. Я посылал к нему вестового — не открывает. Сам ходил — дверь заперта, изнутри слышно только храп и звон бутылок. А у нас через две недели смотр. Оружие должно быть в порядке. Все клинки наточены, все сабли блестеть, все наконечники проверены. И главное — чтобы никто ничего не заподозрил. Если король узнает, что гарнизонный кузнец пил неделю перед смотром, мне голову снимут. А если оружие откажет на показе — головы снимут всем. Я молча смотрела на него. Капитан Олаф был опытным воякой, но сейчас он выглядел как человек, которому некуда отступать. — Ты понимаешь, о чём я прошу? — спросил он. — Мне нужно, чтобы оружие было в полном порядке. Чтобы сабли блестели, чтобы клинки были острыми, чтобы ни одно копьё не подвело. Я знаю, что ты кузнец. Мне плевать, что ты студентка и практикантка. Ты умеешь работать с металлом — я видел, как ты помогала Торину до того, как он запил. Ты справишься. Но есть одно условие: работать будешь по ночам. — Почему по ночам? — спросила я. — Потому что если солдаты узнают, что оружие к смотру готовит студентка-практикантка, а не штатный кузнец, пойдут разговоры. Слухи. Кто-то что-то ляпнет не тому человеку. А я не хочу, чтобы королю доложили, что у нас кузнец в запое, а за него работает девчонка-первокурсница. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответила я. — Я сделаю. Но никто не должен знать. — Никто не узнает, — сказал капитан. — Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили. Кузня в твоём распоряжении с заката до рассвета. Справишься? — Справлюсь. И я начала работать. Днём я по-прежнему помогала на кухне, стирала, чинила одежду, делала всё то, что положено практикантке. Но как только солнце садилось за горы и гарнизон затихал, я пробиралась в кузню. Торин спал мёртвым сном в своей каморке — я проверяла каждый вечер. Горн я разжигала сама, без магии, просто чтобы почувствовать огонь руками. Меха дышали ровно. Наковальня ждала.Оружия было много. Сабли, мечи, копья, наконечники для стрел, кинжалы. Почти всё требовало правки: где-то затупилось лезвие, где-то появилась трещина, где-то разболталась рукоять. Я работала методично, клинок за клинком. И по мере того как я работала, во мне просыпался дар. Тот самый дар, который вложил в меня Кузьмич: я чувствовала металл как живой. Я знала, где пройдёт трещина ещё до того, как она появится. Я знала, какой силы должен быть удар, чтобы лезвие стало острым, но не хрупким. Я знала, как вплавить магию в сталь так, чтобы клинок стал не просто оружием, а артефактом. С первой саблей я работала осторожно — просто наточила, просто проверила баланс. Со второй — уже смелее: я попробовала сделать её легче, не уменьшая прочности. Получилось. Третья сабля под моими руками запела — я вплавила в неё крошечную искру магии, и лезвие засветилось в темноте ровным голубоватым светом. Я испугалась, что переборщила, но свет погас, как только я убрала руку. Клинок остался просто клинком — но теперь он был острее любого другого и не тупился. Четвёртую саблю я делала уже уверенно. Пятую — с азартом. К концу первой недели я наточила и проверила половину оружия. А однажды ночью случилось то, чего я сама не ожидала. Я работала над кинжалом для капитана — простым, без украшений, с костяной рукоятью. И вдруг, сама того не заметив, вплавила в сталь заклинание сохранения. То самое бытовое заклинание, которое мы учили на первом курсе: его обычно применяли к еде, чтобы та не портилась. А я вложила его в металл. Кинжал засветился и затих. Я проверила лезвие пальцем — острое как бритва. Проверила ещё раз через час — такое же острое, будто его только что наточили. И тогда до меня дошло: оружие получило свойство самозатачиваться. Я не планировала этого. Это вышло само собой, из моей магии, из моего дара, из моего желания сделать работу на совесть. К концу второй недели всё было готово. Каждое лезвие блестело. Каждая сабля была остра как бритва. Каждое копьё проверено. Я спала по два-три часа в сутки, но чувствовала себя победительницей. В день королевского смотра гарнизон выстроился во дворе. Солдаты стояли навытяжку, офицеры — в парадных мундирах. Я стояла в стороне, у стены кузни, в своей серой мантии. И тут заметила его. Среди королевской свиты, чуть позади придворных магов и секретарей, возвышалась огромная фигура в чёрной мантии с серебряным шитьём. Плечи — шире моих. Усы — длинные, седые, закрученные вверх. Поступь тяжёлая, медвежья. Ректор. Ульрих ван Гроттен прибыл вместе с королём. Он шёл на полшага позади его величества, и вид у него был такой, будто он тут главный, а король — так, приятное дополнение. Я постаралась слиться со стеной. Не то чтобы я боялась ректора. Но после того случая в саду, когда он слушал мои песни в образе медведя, мне было как-то неловко. Я не знала, помнит ли он. Я не знала, что он думает. И мне не хотелось выяснять это сейчас, посреди королевского смотра. Король прибыл в полдень — высокий, статный, в синем плаще с золотым шитьём. Капитан Олаф отдавал рапорт. Солдаты показывали приёмы с оружием. Сабли свистели в воздухе, клинки звенели, и ни один не сломался, ни один не затупился. Король наблюдал, кивал, иногда задавал вопросы. А потом взял одну из сабель у ближайшего солдата — ту самую, которую я делала первой, самую лёгкую и острую, — и взмахнул. Сабля рассекла воздух с тихим свистом. Король попробовал лезвие пальцем, удивлённо поднял бровь и сказал:— Отличная работа. У вас хороший кузнец, капитан. Капитан Олаф не дрогнул ни одним мускулом. — Так точно, ваше величество. Отличный. И тут ректор, который до этого молча стоял в свите, вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня. Я стояла у стены кузни, в своей серой мантии, с перепачканными сажей руками, которые я не успела как следует отмыть после ночной работы. Он посмотрел на мои руки. Потом на саблю в руке короля. Потом снова на меня. Бровь его медленно поползла вверх. Он всё понял. Я видела это по его глазам. Он понял, кто готовил оружие к смотру. И он ничего не сказал. После смотра, когда король уехал и гарнизон выдохнул, капитан нашёл меня во дворе. Он долго молчал, потом протянул мне кожаный кошель. Тяжёлый. — Это тебе, — сказал он. — За работу. — Не надо, — я покачала головой. — Я на практике. Мне не положено. — Положено, — отрезал он. — Кузнецу мы платим. А ты сделала в десять раз больше, чем он за год. Бери. Я взяла. Кошель был полон серебра. Вечером мы сидели с капитаном на крепостной стене. Солнце садилось за горы, небо было розовым и золотым. Солдаты праздновали внизу — смех, песни, звон кружек. А мы сидели вдвоём, и капитан рассказывал. Про свою службу, про то, как двадцать лет назад пришёл в армию простым солдатом, как выслужился, как получил этот гарнизон. Про жену, которая умерла от лихорадки пять лет назад и оставила его одного. Про дочь, которая живёт в столице с мужем-булочником и пишет письма раз в месяц, не чаще. Он говорил, а я слушала, и передо мной раскрывалась судьба человека — простая, честная, без прикрас. Я тоже рассказывала про себя. Про деревню Дубки. Про отца. Про старосту Ольгерда, который пытался отобрать кузню. Про то, как я пошла против него, как доказала свою правоту на торгу, как продала кузню и уехала с обозом в столицу. Про Академию, про бытовой факультет, про Элриана, который увидел танцующую швабру. Я рассказывала долго, и капитан слушал, не перебивая. — Ты прошла через многое, — сказал он наконец. — Не каждая после такого выжила бы. А ты не просто выжила — ты стоишь на ногах. Работаешь. Спасаешь гарнизоны. Делаешь оружие, которое не ломается. Я рад, что ты оказалась в моей крепости. — Спасибо, — тихо ответила я. — Я тоже рада, что оказалась здесь. Мы просидели на стене дотемна, глядя на звёзды. И в этот момент я поняла: у меня появился ещё один друг. Суровый, молчаливый, со шрамом через всю щёку. Но друг. И это было самое ценное, что я увезу с этой практики. Дороже серебра в кошеле. Дороже похвалы короля. Дороже всего. А на следующее утро, когда я собирала вещи перед отъездом, ко мне подошёл ректор. Он появился неслышно, как медведь в лесу, — только тень упала на стену. Я подняла голову и замерла. Он стоял, скрестив руки на груди, огромный, заслоняющий собой полнеба. Усы топорщились. — Студентка Берта, — сказал он своим низким, рокочущим голосом. — Я видел оружие. Это ваша работа? Я не стала отпираться. — Моя. — Капитан рассказал мне про кузнеца. Про запой. Про то, что вы работали по ночам. — Он помолчал. — Я запретил вам приближаться к кузне. А вы нарушили запрет. Снова. Я молчала. Сейчас начнёт ругать. Или наказывать. Или объявит, что исключает. Но он вдруг сказал совсем не то, что я ожидала. — Но на этот раз я вас наказывать не буду. Здесь и сейчас. Потому что то, что вы сделали, спасло честь гарнизона. И потому что оружие, которое вы выковали, — это оружие мастера. Не студентки-первокурсницы. Мастера.Он сделал паузу. Усы его шевельнулись. — Однако наказание будет ждать вас в Академии. Вы нарушили прямой запрет ректора. То, что это спасло гарнизон, — смягчающее обстоятельство, но не оправдание. Приедете — узнаете, какое наказание я для вас придумал. Готовьтесь. Он развернулся и пошёл прочь. Уже от двери бросил через плечо: — Возвращайтесь в Академию, Берта. И постарайтесь в дороге не нарушить ещё что-нибудь. И ушёл. А я стояла и смотрела ему вслед. Медведь с усами моего покойного мужа признал мою работу. Не вслух, не при всех. Но признал. И пригрозил наказанием. Я усмехнулась. Ну что ж, по крайней мере, скучно не будет. Я подхватила мешок с вещами и направилась к воротам крепости. Впереди была дорога в столицу. И где-то там, за горизонтом, меня ждала Академия. С наказанием. С новым курсом. И с ректором-медведем, который никак не мог решить, то ли ругать меня, то ли хвалить. Ну ничего. Разберёмся. Не в первый раз.