Кузнец в юбке. Книга 1

Зачёты я сдала все. И сдала хорошо, хотя обстоятельства были против меня. Две недели, пока я отрабатывала наказание в столовой, мои однокурсники ходили на лекции, записывали за преподавателями, задавали вопросы, готовились к зачётам вместе. А я в это время варила супы, жарила оладьи и натирала котлы до блеска. Конспекты Миры спасли меня — я переписывала их по вечерам, в те короткие часы, когда столовая уже затихала, а глаза ещё не слипались. Я читала про классификацию заклинаний, про структуру магических потоков, про принципы вложения энергии в материю, и всё это оседало в голове каким-то чудом. Наверное, сказался опыт: в колхозе я тоже спала по четыре часа и успевала всё — и посевную, и отчёты, и семью. Привычка работать на износ не подвела и здесь. Но на самих зачётах меня будто специально спрашивали за те самые темы, которые я пропустила. Не знаю, было ли это случайностью или кто-то из преподавателей получил указание проверить «ту самую студентку, что две недели провела в столовой», но каждый экзамен превращался в испытание. Госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня не просто щёткой подметать, а одновременно удерживать в воздухе три тарелки, две кружки и котелок с супом, пока щётка выписывает сложную траекторию. Я справилась. Котелок не пролил ни капли, тарелки не разбились, кружки не треснули. Ирма посмотрела на меня поверх очков, хмыкнула и сказала: «Зачёт». Без улыбки, но с уважением. На теории магии меня ждал ещё более суровый допрос. Преподаватель, сухонький старичок с длинным носом и вечно недовольным лицом, гонял меня по всей программе — от основ до деталей, которые, казалось, никто из первокурсников знать не обязан. Я отвечала. Где-то на памяти, где-то на логике, где-то — честно скажу — наугад. Но, видимо, угадывала правильно, потому что он ставил галочки и кивал. Под конец он спросил меня про классификацию магических сплавов — тему, которую проходят на артефакторике, а не на бытовом факультете. Я её знала. Знала, потому что читала по ночам в библиотеке, готовясь к будущему переводу. И я ответила. Старичок отложил перо и долго смотрел на меня, будто видел впервые. — Вы уверены, что вы на правильном факультете, Берта? — спросил он. — Пока да, — ответила я. — Но это временно. Он хмыкнул и поставил зачёт. Так я сдала всё: теорию магии, управление предметами, нагрев и охлаждение, очистку и консервацию, историю магии. Всё на «хорошо» и «отлично». Даже не верилось, что ещё две недели назад я стояла у котла с супом и думала, что никогда не догоню однокурсников. Догнала. И перегнала. Лина сказала, что я «не человек, а машина». Томас сказал, что я «гномья гордость, хоть и не гном». Мира просто кивнула, но в её кивке было больше похвалы, чем в чужих речах. После зачётов я наконец выбралась посмотреть свой новый дом. Тот самый коттедж, который герцогиня выкупила на моё имя вместо розовых платьев с рюшами. Он находился на окраине столицы, у реки, и когда я шла туда пешком через весь город, то думала: неужели у меня будет свой дом? Свой угол? Своя крыша над головой, которая не принадлежит ни Академии, ни Оскару, ни старосте Ольгерду? Я не была собственницей. Я всю жизнь прожила в колхозном доме, который хоть и был моим по сути, но формально числился за хозяйством. А тут — частная собственность. Моя. По закону. Это было странно и непривычно.Дом оказался небольшим, но крепким. Каменный, одноэтажный, с высокой крышей и маленьким крыльцом, увитым диким виноградом. Окна были широкие, с деревянными ставнями, выкрашенными в зелёный цвет. Внутри — три комнаты: гостиная с камином, спальня и кухня. Мебель старая, но добротная: дубовый стол, несколько стульев, кровать с резной спинкой, шкаф для одежды. На кухне — печь, большая, сложенная из кирпича, с чугунной плитой и духовкой. В углу гостиной стоял старый сундук, обитый железными полосами, а над камином висела пустая полка — видимо, прежний хозяин держал там что-то важное. Пахло деревом, пылью и немного рекой — дом стоял на берегу, и ветер приносил запах воды и ила. Я обошла комнаты, провела рукой по столу, по спинке кровати, по холодному кирпичу печи. Всё было настоящим. Всё было моим. Я села на порог, посмотрела на реку, на старые ивы, склонившиеся к воде, на закатное солнце, которое красило облака в розовый и золотой, и впервые за долгое время почувствовала: я дома. Не в гостях. Не временно. А по-настоящему дома. Мастерская стояла во дворе, чуть поодаль от дома. Раньше это был сарай, который отставной военный использовал для починки снаряжения. Сейчас он пустовал. Стены каменные, крыша целая, пол земляной, но ровный. Я постояла на пороге, прикидывая: здесь можно поставить горн, здесь — наковальню, здесь — меха, здесь — стеллажи для инструментов и заготовок. Пока это была не кузня. Но я видела её. Я уже мысленно расставила всё по местам, уже слышала стук молота и гудение огня. Я знала: однажды здесь будет моя кузня. Не завтра. Не через месяц. Может, через год. Но будет. А пока я провела рукой по каменной стене и сказала вслух: «Ничего, подождёшь. Я вернусь». В Академию я вернулась уже затемно. В общежитии было тихо. Лина спала, свернувшись калачиком под одеялом. Мира, как обычно, сидела с книгой, но, увидев меня, отложила её и спросила: — Как дом? — Хороший, — ответила я. — Настоящий. — Рада за тебя, — сказала она и вернулась к чтению. Это была самая длинная фраза, которую я от неё слышала за последнюю неделю. Я легла, но сон не шёл. Слишком много всего случилось за день: зачёты, дом, мастерская, мысли о будущем. В голове крутились планы, расчёты, идеи. Я ворочалась с боку на бок, считала до ста, пыталась думать о чём-то скучном — не помогало. Тогда я встала, накинула мантию и вышла в коридор. Может, прогулка поможет. Я спустилась в сад. Академический сад был гордостью Академии — его разбили ещё при основании, и за несколько столетий он разросся до размеров небольшого парка. Старые дубы, раскидистые клёны, кусты сирени и жасмина, дорожки, посыпанные гравием, скамейки под деревьями. Днём здесь гуляли студенты, назначали встречи влюблённые, преподаватели обсуждали свои дела. Но сейчас, глубокой ночью, сад был пуст и тих. И светел. На небе висела огромная луна — круглая, жёлтая, как спелая тыква. Она заливала сад серебристым светом, и каждый лист, каждая травинка, каждая капля росы на траве были видны отчётливо, как днём. Тени от деревьев лежали на земле чёткими силуэтами. Воздух был прохладный, свежий, с запахом ночных цветов и влажной земли. Я шла по дорожке и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я была председателем колхоза на Кубани, а теперь я — студентка Академии в другом мире, у меня есть дом, друзья, магия и враги, которые пока не показываются, но я чувствую, что они где-то рядом.Я зашла подальше, в ту часть сада, где деревья стояли плотной стеной, а дорожка уходила в тень, подальше от главного корпуса и общежитий. Вот тут-то я и остановилась. Огляделась — никого. Только деревья, луна и река вдалеке. Хорошее место. Глухое. Самое то, чтобы никто не слышал. Я набрала полную грудь воздуха, подняла голову к луне и запела. Не тихо, не шёпотом, не про себя — а в полный голос, как пела когда-то на Кубани в поле, когда думала, что вокруг ни души. Казачью. Про степь, про коня, про долю женскую. Голос у меня был мощный, грудной, раскатистый — таким только песни орать на просторе. Стены общежития были далеко, деревья глушили звук, и я дала себе волю. Выводила высокие ноты, которых, наверное, в этом саду никогда не слышали. Соловьи притихли. Сова замолчала. Даже сверчки, кажется, сделали паузу. Я допела одну — начала другую. Про Дон, про казака, что уехал и не вернулся. Эту я пела ещё громче, с надрывом, как пела моя мать на поминках. Потом третью — шуточную, про кузнеца, который подковал блоху. Тут я уже не сдерживалась: топала ногой в такт, хлопала себя по колену и хохотала между куплетами. Луна висела прямо надо мной, огромная, жёлтая, и я орала на неё песни, как одинокий волк на степной курган. Я была счастлива. Впервые за много месяцев — по-настоящему, безоглядно счастлива. А потом я замолчала. И услышала шаги. Мягкие, тяжёлые. Не человеческие. Я обернулась. Из-за деревьев, из тени, на освещённую луной дорожку вышел медведь. Огромный. Выше меня в холке. С густой тёмной шерстью, которая серебрилась в лунном свете. Лапы — как колонны. Глаза — тёмные, глубоко посаженные. Усы — длинные, седые, знакомые до дрожи. Он двигался медленно, бесшумно, как умеют только звери и очень опытные оборотни. Он вышел на дорожку и замер, глядя на меня. Вид у него был ошарашенный. Такой, будто он шёл по своим медвежьим делам, никого не трогал, и вдруг из кустов на него обрушилась казачья песня в полную глотку. Я не испугалась. Я стояла, всё ещё разгорячённая после пения, и смотрела на него. Медведь смотрел на меня. — Ну что, Миша, — сказала я, всё ещё тяжело дыша, — тоже не спится? Пришёл концерт послушать? Медведь не ответил. Он моргнул. Медленно, тяжело. Шерсть на загривке чуть шевелилась от ночного ветерка. — Извини, если разбудила, — добавила я уже спокойнее. — Я думала, тут никого нет. А тебе понравилось? Как я пела? Медведь чуть наклонил голову набок. Ресницы у него были длинные, совсем как у человека. — Ладно, — сказала я. — Поздно уже. Пора мне. А ты гуляй. Сад большой. Луна светлая. Мышей тут, правда, маловато, но ты уж как-нибудь без мышей. Спокойной ночи, Миша. Я развернулась и пошла по дорожке к общежитию, всё ещё улыбаясь. Медведь остался стоять на том же месте. Я не оборачивалась. Я знала, что он смотрит мне вслед. И я знала, что завтра на завтраке в столовой ректор будет сидеть за своим столом и делать вид, что ничего не произошло. Что он не стоял в саду в образе медведя и не слушал казачьи песни в исполнении полуорчанки. Что он не вышел на свет, когда я замолчала. Он будет суровым, строгим, будет греметь своим низким голосом и топорщить усы. Но я-то знаю. Я-то видела. И он знает, что я видела. И от этого всё становится ещё забавнее.Я шла по залитому луной саду и улыбалась. В голове крутились слова старой казачьей песни, а перед глазами стоял огромный медведь с седыми усами, который слушал мой голос и, кажется, был совершенно сбит с толку. «Ну что, Миша, тоже не спится», — повторила я про себя и тихо засмеялась. Луна светила ярко. Сад был тих и прекрасен. И где-то позади, в тени старых дубов, стоял ректор Академии, смотрел мне вслед и, наверное, думал о том же, о чём думала я. О том, что жизнь — странная штука. И что эта зелёная орчанка с клыками и голосом, как иерихонская труба, не перестаёт его удивлять. Я вернулась в общежитие, легла в кровать и уснула. Мне снился медведь. Он сидел на пороге моего нового дома и слушал, как я пою. И улыбался.