Кузнец в юбке. Книга 1

Вызов к ректору пришёл на третьей неделе моей учёбы. Маленький, аккуратно сложенный листок пергамента с гербовой печатью Академии мне вручила госпожа Марта, и лицо у неё при этом было такое, будто она не знает, то ли меня пожалеть, то ли отчитать заранее. Я прочитала: «Студентке Берте, факультет бытовой магии, первый курс. Явиться в кабинет ректора Академии сегодня в шестнадцать часов. Явка обязательна. Ректор Ульрих ван Гроттен». И внизу приписка от руки: «Без опозданий». Буквы были крупные, рубленые, с сильным нажимом — так пишут люди, которые привыкли, что их приказы выполняются мгновенно. — Зачем? — спросила я госпожу Марту. — Не знаю, — ответила она сухо. — Но советую не опаздывать. Ректор не любит ждать. Весь день я была сама не своя. На лекции по теории магии сидела и не слышала ни слова — мысли крутились вокруг этого вызова. Зачем я понадобилась ректору всей Академии? Я же всего лишь первокурсница с бытового факультета. Может, из-за формы? Может, из-за того, что я полуорчанка? А может, Элриан рассказал про мой кузнечный дар, и ректор решил лично посмотреть на диковинку? От этой мысли мне становилось не по себе. Лина и Томас пытались меня подбодрить, но безуспешно. Мира только посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: — У него аура тяжёлая. Как грозовая туча. Но не злая. Не бойся. — Я не боюсь, — соврала я. Без четверти четыре я уже стояла перед дверью ректорского кабинета. Он находился в главной башне Академии, на самом верху, и пока я поднималась по бесконечной винтовой лестнице, у меня было время и подумать, и поволноваться, и пожалеть, что я не надела что-нибудь поприличнее мужской мантии с короткими рукавами. Дверь была высокая, дубовая, с коваными петлями и бронзовым молотком в форме медвежьей лапы. Я перевела дух и постучала. — Войдите, — раздался голос. Низкий, глухой, с лёгким рыком — будто говорил не человек, а большой зверь, научившийся человеческой речи. Я открыла дверь. И замерла на пороге. Кабинет был огромный, с высоким сводчатым потолком и окнами во всю стену. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами и артефактами, в углу темнел большой незажжённый горн, а рядом с ним высилась наковальня — настоящая, кузнечная, с отметинами от тысяч ударов. Пахло металлом, кожей, старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым звериным запахом, как от шкуры, долго лежавшей на солнце. Но всё это я заметила краем глаза. Потому что главное было — он. Ректор Ульрих ван Гроттен сидел за массивным дубовым столом и что-то писал. Он был огромен. Не просто высокий, а именно огромный, как гора. Плечи — шире моих, а мои, как известно, в дверной проём не всякий раз проходят. Руки — как две кувалды, покрытые тёмными волосами. Голова большая, с густой гривой седых волос, забранных в низкий хвост. И усы. Длинные, седые, закрученные вверх на старинный манер — такие усы я видела только один раз в жизни. У моего Степана. Ректор поднял голову. Глаза у него были тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками. Он посмотрел на меня — и я почувствовала себя мышью перед медведем. В прямом смысле. Потому что он и был медведем. Оборотнем. Я знала это по рассказам студентов: ректор Академии — оборотень, медведь-артефактор, один из сильнейших магов королевства. Но знать — одно. А увидеть своими глазами — совсем другое. Он повернул голову, и я увидела, как под кожей на скулах перекатываются мышцы — звериные, мощные. Движения у него были медленные, плавные, но в каждом чувствовалась такая сила, что, казалось, одно неверное слово — и он раздавит тебя, как щепку. Но больше всего меня поразило не это. А то, как он двигался. Как держал плечи. Как смотрел — исподлобья, но без злобы, просто внимательно и тяжело. Мой Степан смотрел так же. И усы у него были такие же — длинные, седые, закрученные вверх. Я как увидела эти усы — так и застыла столбом. Слова застряли в горле. — Студентка Берта, — прогудел ректор, откладывая перо. Голос у него был низкий, рокочущий, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Подойдите ближе. Не стойте в дверях.— Ладно. Я вас вызвал не для того, чтобы любоваться вашим косноязычием. — Он встал. В полный рост он был выше меня на полголовы — впервые в этом мире я встретила человека, который смотрел на меня сверху вниз. Ректор обошёл стол и остановился напротив. Теперь я чувствовала его запах — металл, кожа, зверь. И усы, эти проклятые усы, были прямо перед моими глазами. — Что это? — спросил он и ткнул пальцем в мою мантию. Палец был толщиной с моё запястье. — Это что за позорище? — Форма, — выдавила я. — Я вижу, что форма. Я спрашиваю — почему мужская? Вы женщина или кто? — Женщина, — говорю. — Но женской мантии моего размера не нашлось. Самый большой женский размер — четвёртый. А мне нужен шестой. Мне выдали мужскую. Сказали — носите пока. Ректор нахмурился так, что его кустистые брови сошлись на переносице. Он обернулся к двери и рявкнул: — Марта! Дверь приоткрылась — оказывается, госпожа Марта ждала снаружи. — Да, господин ректор? — Почему студентка ходит в мужской мантии? — Женской формы её размера нет на складе, — ответила Марта спокойно. — Я отправила запрос в швейную мастерскую, но ответа пока не получила. — Не получила она ответа, — проворчал ректор. — А студентка тем временем ходит как огородное пугало и позорит Академию. Чтобы завтра же с неё сняли мерки и пошили нормальную форму. Женскую. По фигуре. С выточками, с капюшоном, со всем, что положено. Ясно? — Да, господин ректор. — Идите. Дверь закрылась. Ректор снова повернулся ко мне. — Вы, Берта, — сказал он, — студентка Академии Светлого Круга. Вы представляете не только себя, но и свой факультет, и всю Академию. Если вы будете ходить в мешке, над вами будут смеяться. А когда смеются над одним студентом — смеются над всеми нами. Я этого не потерплю. Ясно?— Ясно, — говорю. — Хорошо. — Он вернулся за стол и сел. — Теперь второе. До меня дошли слухи, что вы называете себя кузнецом. Я открыла рот, но он меня опередил. Поднял ладонь — широкую, как лопата, — и я замолчала. — Я знаю, что у вас есть кузнечная магия. Элриан мне доложил. И я видел ваши документы — там написано «кузнечное дело» в графе «специализация». — Он помолчал. — Так вот. Забудьте. — Что — забудьте? — Забудьте про кузню. Про молот. Про наковальню. Про металл. Вы — на бытовом факультете. Учитесь бытовой магии. Это ваше дело. Женское дело. А кузня — не женское. Я сам кузнец и артефактор, я знаю, о чём говорю. Кузня требует силы, выносливости, жёсткости. Это не для женщины. Даже для такой крупной, как вы. — Но я... — Никаких «но»! — он хлопнул ладонью по столу, и я вздрогнула. — Я запрещаю вам даже приближаться к кузне на территории Академии. Никаких тренировок, никаких самостоятельных занятий, никаких разговоров о кузнечном деле. Если я узнаю, что вы нарушили запрет, — отчислю. Немедленно. Без разговоров. Вам ясно? Я стояла и молча смотрела на него. Внутри всё кипело, но сказать я ничего не могла. Потому что передо мной сидел ректор, и он был в своём праве. И ещё потому, что он был так похож на Степана, что у меня перехватывало дыхание. Тот же разворот плеч, та же манера говорить — веско, с нажимом, но не со зла, а потому что так чувствует. Степан тоже никогда не слушал моих возражений. Тоже решал за меня. Тоже думал, что знает, как лучше. И тоже не пускал меня к тому, что считал «не женским делом». Правда, Степан потом менялся. Степан учился слушать. А ректор, судя по всему, нет. — Ясно, — сказала я тихо. — Хорошо. — Ректор откинулся на спинку кресла. — Идите. И помните, что я сказал. Я повернулась и пошла к двери. У самого выхода он меня окликнул: — Берта. Я обернулась. — У вас талант. Элриан не стал бы приглашать кого попало. Но талант нужно направлять. В правильное русло. Женское русло. Если вы это поймёте — из вас выйдет толк. Если нет — я вам не завидую. Я ничего не ответила. Вышла. Закрыла за собой дверь. В коридоре было пусто и тихо. Я сделала несколько шагов, привалилась спиной к стене и медленно сползла вниз. Села на холодный каменный пол. Сердце колотилось где-то в горле. Я закрыла глаза — и увидела Степана. Он стоял передо мной как живой: здоровенный, плечистый, с этими своими дурацкими усами, и смотрел на меня тем самым взглядом, которым смотрел всю жизнь: с любовью, с упрямством и с уверенностью, что он знает, как правильно. Сколько раз мы с ним ссорились из-за этого! Сколько раз я доказывала ему, что могу сама — и в кузне, и в колхозе, и в жизни. И каждый раз он сначала упирался, а потом уступал. Потому что любил. Потому что уважал. Потому что, несмотря на всё своё упрямство, умел признавать мою правоту. А этот... Этот не уступит. Этот не признает. И он не Степан. Он — чужой человек. Чужой медведь. Просто похожий. Просто напомнивший.Я сидела на полу и плакала. Беззвучно, скупо, как плакала после смерти Степана. Слёзы текли по щекам, капали на серую мужскую мантию, которую мне запретили носить, и на каменные плиты, которые видели сотни таких же плачущих студенток. Я плакала не от обиды на ректора. Я плакала от того, что впервые за долгое время снова почувствовала себя слабой. Той самой девчонкой, которой говорят: «Не твоего ума дело, сиди и не высовывайся». Я думала, что оставила это в прошлом. А оказалось — оно здесь, рядом, в лице огромного медведя с усами моего покойного мужа. Не знаю, сколько я так просидела. Минуту. Две. Десять. Потом услышала шаги. Тяжёлые, медленные. Ректорская дверь приоткрылась, и я увидела его — он стоял на пороге и смотрел на меня сверху вниз. Лицо у него было непроницаемое. — Встаньте, — сказал он негромко. Я встала. Вытерла слёзы рукавом. — Я... я в порядке. — Я знаю, что не в порядке, — сказал он. — Я слышал, как вы плачете. У меня хороший слух. Я молчала. — Я не знаю, почему вы плачете, — продолжал он. — И не спрашиваю. Но если это из-за моего запрета — не плачьте. Запреты существуют не для того, чтобы вас мучить. А для того, чтобы защитить. Кузня — опасное место. Особенно для тех, у кого есть дар. Вы можете навредить себе. И другим. Я не хочу этого. — Вы меня не знаете, — сказала я тихо. — Откуда вам знать, что я могу, а что нет? Он помолчал. — Я знаю достаточно, — ответил он наконец. — Идите. Завтра у вас занятия. И закрыл дверь. Я постояла ещё минуту, глядя на медную табличку с именем ректора. «Ульрих ван Гроттен». Чужое имя. Чужой человек. Чужой медведь. Но усы — как у Степана. Я развернулась и пошла по коридору прочь из башни, прочь из этого кабинета, прочь от этого медведя, который запретил мне быть кузнецом. Но я знала: я ещё вернусь. Когда-нибудь. И докажу ему. Не для того я сюда попала, чтобы сдаться на третьей неделе учёбы. Я — Вера Афанасьевна. Я — Берта. Я — кузнец. И я найду способ. Обходной. Тайный. Любой. Но найду. Потому что Степан бы мной гордился. Даже если бы сначала ругался. Он всегда сначала ругался, а потом гордился. И ректор, как бы ни был похож, Степаном не был. И не ему решать, кем мне быть.