Дети времени

– Капитан.

Как это ни абсурдно, Холстен почувствовал, что в его голос проникает странное благоговение, словно он готов возродиться в качестве члена культа Гюина. Сама древность этого человека выводила его за пределы человеческих интересов и делала предметом интереса классициста.

У Гюина дернулись губы, а голос раздался откуда-то из кучи латаного оборудования.

– Кто это? Это Мейсон?

Голос был не очень-то похож на Гюина. Это вообще был не чей-то голос, а нечто придуманное компьютером, который решил поумничать.

– Капитан, это я, Холстен Мейсон.

Раздавшийся за этим механический звук не обнадеживал: как будто Гюин отреагировал настолько гадко, что механический переводчик это передать не сумел. Холстену вдруг вспомнилось, что капитану он никогда особо не нравился.

– Я вижу, у вас тут загрузчик…

Холстен не договорил. Он понятия не имел, что именно делает загрузчик.

– Твоей заслуги тут нет, – прокаркал Гюин. – Он резко встал: какие-то сервоприводы экзоскелета подняли его обмякшее тело на ноги, оставив вздернутым в нелепой позе – почти на носочках. – Сбежал со своей шлюхой. Мне следовало бы знать, что на тебя полагаться нельзя.

– Все мои перемещения после того, как твои клоуны меня разбудили, осуществлялись исключительно по воле других, – гневно парировал Холстен. – Но, честно: ты что – думал, что я не стану задавать вопросов, после того как все это увижу? У тебя люди… что?., просто живут своей жизнью последние сто лет? Ты превратил себя в какого-то безумного богоимператора и промыл этим несчастным ублюдкам мозги, сделав своими рабами.

– Безумного, да? – На мгновение Холстену показалось, что Гюин готов броситься на него, вырвав по пути все трубки, но старик тут же чуть сдулся. – Ну да: могу понять, что это может показаться безумием. Но другого способа не было. Работы было так много! Мне нельзя было истратить весь научный и технический контингент, сжечь их жизни так же, как я сжег свою.

– Но… – Холстен махнул рукой в сторону неопрятной массы механизмов у Гюина за спиной, – как такое вообще возможно? Ладно: загрузчик – это древняя технология. Он требует ремонта, отладки, проверки. Это я понимаю. Но не целый же век, Гюин! Как ты мог заниматься этим так долго и все равно ничего не достичь?

– Ты об этом? – возмутился Гюин. – Ты решил, что все это время ушло на загрузчик?

– Ну… нет, я… да… – Холстен недоуменно нахмурился. – А на что тогда?

– Я прошелся по всему проклятущему кораблю, Холстен. Движки усовершенствованы, как и защита системы, и щиты корпуса. Я бы сказал, что ты не узнал бы характеристики «Гильгамеша» – если бы думал, что ты раньше имел хоть какое-то представление о том, какими они были.

– Но… – Холстен взмахнул руками, словно пытаясь охватить масштабность услышанного, – почему?

– Потому что мы летим воевать, и мы должны прибыть на место подготовленными.

– Воевать… – Внезапно пришло понимание. – С Керн? Со спутником?

– Да! – отрезал Гюин. Губы у него тряслись, а искусственное звучание этого короткого слова оказалось гораздо величественнее того, на что он был бы способен сам. – Потому что мы уже на все насмотрелись: на ледяные миры и ту серую мерзость, которая осталась у нас позади. А еще есть зеленая планета, планета жизни, планета, которую для нас приготовили наши предки, и когда мы ее увидели, то все подумали одно и то же, подумали: «Это будет наш дом». И это так! Мы вернемся, разобьем спутник и наконец сможем прекратить это путешествие. И тогда то, что ты здесь видишь, то, что оскорбляет тебя своей неестественностью, это снова будет правильно. Нормальная работа возобновится. Человечество сможет наконец продолжиться, после того пробела в две тысячи лет. Разве ради этого не стоит трудиться?

Холстен медленно кивнул.

– Да… да, наверное, стоит.

– А когда это все было сделано – после того, как я заставил специалистов из груза работать до смерти, Мейсон! До смерти от старости! После того, как я взял их потомков и обеспечил им обучение и вырастил их на своем видении – вырастил их на нем! – и затем подготовил нас защищаться от оружия спутника и его атак – почему бы мне было не вернуться к устройству для перезагрузки и не попытаться привести его в рабочее состояние? Думаешь, все это получилось бы без меня? Ты понимаешь, насколько важно иметь единое видение? Это не то, что можно было бы поручить какому-то комитету – это выживание человечества. А я стар, Мейсон. Я никого не нагружал работой так, как себя – и я на грани полного отказа: вся медицина, которая у нас имеется, задействована для того, чтобы поддержать работу моих органов, а дело до сих пор не закончено, не сделано. Мне надо довести его до конца. Я намерен загрузить себя в машину, Мейсон. Только так я смогу быть уверен.

– Ты хочешь стать бессмертным.

Холстен хотел, чтобы это было обвинением, но получилось нечто иное – нечто с нотками уважения.

Послышалось жуткое перханье, и на секунду Холстену показалось, что Гюин уже умирает. Но нет: он смеялся.

– Ты решил, что дело в этом? Мейсон, я умираю. Загрузчику этого не изменить. Тот «я», в котором я живу, умрет. И очень скоро – еще до того, как мы снова увидим зеленую планету. Я даже не могу вернуться в стазис. Мне после камеры не проснуться. Но теперь, когда загрузчик заработал, я смогу сохранить копию самого себя и проследить, чтобы все получилось. Я не какой-то безумный диктатор, Холстен. Я не псих с манией величия. Мне было поручено провести человечество к его новому дому. Важнее этого нет ничего. Ни моя жизнь, ни твоя не важны.

Холстен расстроенно отметил, что стрелка в его собственном моральном компасе крутится вокруг своей оси.

– Лейн считает, что если ты попытаешься это сделать, то испортишь системы «Гилли». Она говорит, что копии твоих подопытных уже устраивают в программах кашу.

– Я – мой собственный подопытный, – рыкнул Гюин. – Все, что есть в системах, – это мои отпечатки. Но ни один из них не получился. Никто из них не был мной, не был в достаточной мере мной. Но тот жалкий вклад, который мне удалось выжать из тебя до того, как ты отправился куролесить, принес свои результаты. Может, в этом есть ирония. Все готово. Я могу завершить загрузку, и не страшно, если я умру. И не важно, когда я умру. А что до Лейн, то Вайтес не думает, что это испортит компьютер. Вайтес хочет, чтобы я это сделал.

Для Холстена эта фраза в перечень успокаивающих не входила.

– Лейн уверена, что это было бы плохо.

– Лейн не знает. Лейн мыслит мелко. Ей не хватает преданности делу. – Гюин нахмурился, и его лицо смялось, словно обрывок бумаги. – Только я могу заглянуть достаточно далеко, чтобы нас спасти, Мейсон. Вот почему выбрали именно меня.

Холстен уставился на него. Телохранители стояли чуть дальше, и ему пришло в голову, что можно было бы просто броситься на этого дряхлого старикашку и начать вырывать из его тела все системы, пока природа не возьмет свое. А еще он понял, что не имеет намерения это делать.

– А если я тебе не нужен, зачем ты приказал меня притащить назад?

Гюин сделал несколько неуверенных, механических шагов – и был остановлен поводком жизнеобеспечения.

– Ты же наш блестящий историк, верно? Ну вот, теперь ты приступаешь ко второй части своей работы, Мейсон. Ты начинаешь писать истории. Когда они станут друг другу рассказывать, как мы начали жить в том зеленом мире, на другой Земле, пусть рассказ будет правильный. Так что запиши все правильно. Расскажи им, что мы сделали, Мейсон. Запиши это. То, что мы здесь делаем, творит будущее, единственное возможное будущее, которое позволит нашему виду выжить.