Дети времени

– Ну надо же, старик! – чуть слышно сказала она.

Казалось, его возраст поразил ее так же сильно, как его – ее.

На ней был корабельный костюм с сорванным именем, протершийся на локтях и с заплатками на коленях. Сношенный до лохмотьев второй костюм был наброшен ей на плечи, превратившись в подобие шали, и она задумчиво мяла его край, не отрывая от Холстена взгляда.

Холстен перешагнул через порог и обвел взглядом рубку, отметив два темных экрана и один выдранный с корнем, однако остальные посты, похоже, работали.

– А ты времени не теряла.

По ее лицу скользнуло непонятное выражение.

– И все, да? Так много времени прошло – и все те же шутливые фразочки?

Он посмотрел ей в глаза.

– Во-первых, «так много времени» не проходило. Во-вторых, это ты всегда отделывалась шутливыми фразочками, а не я.

Он проговорил это с улыбкой, потому что именно такие подколки ему очень хотелось от нее услышать, но она молча воззрилась на него словно на призрака.

– Ты не изменился. – Говоря это, она не скрывала, что понимает, насколько эта фраза дурацкая, но ей все-таки необходимо было ее произнести. Холстен Мейсон, историк, уже пережил все свои истории. Он здесь, ковыляет сквозь пространство и время, ошибаясь и демонстрируя слабости: единственная устойчивая точка в движущейся вселенной. – А, черт! Иди сюда, Холстен. Просто иди сюда!

Он не ожидал слез – только не от нее. Он не ожидал, что она притянет его к себе с яростной силой, не ожидал, что плечи у нее будут трястись, пока она старается справиться с собой.

Она отстранила его – и он подумал, насколько странной должна быть эта ситуация для нее. Насколько нормально для него встретить старую подругу и обнаружить, что она изменилась и постарела, и искать в ее морщинистом лице ту женщину, которой она была, – и насколько больно, должно быть, ей пытаться найти в его неизменившихся чертах того старика, которым он когда-то может стать.

– Да, – сказала она наконец. – Я времени не теряла. Все мы времени не теряли. Ты даже не представляешь себе, как тебе повезло лететь грузом.

– Так расскажи, – предложил он ей.

– Что?

– Расскажи, что происходит. Пожалуйста, хоть кто-то пусть хоть что-то мне расскажет!

Она осторожно устроилась на бывшем месте Гюина и жестом предложила ему сесть.

– Что? Доложить ситуацию? Ты новый капитан? Классицисту не нравится оставаться в неведении?

И это было так похоже на старую… молодую… Лейн, что он улыбнулся.

– Классицисту не нравится, – подтвердил он. – Но если серьезно… из всех людей, оставшихся в… на корабле, я доверяю именно тебе. Но ты… я не знаю, что именно ты делаешь с кораблем, Лейн. Не знаю, что ты делаешь с этими… твоими людьми.

– Ты решил, что я стала, как он.

В именах здесь нужды не было.

– Ну… я засомневался.

– Гюин затрахал компьютер, – бросила она. – Весь его бред с загрузкой – все получилось примерно так, как я и говорила. Каждый раз, когда он пытался вырасти там, внутри, это отключало все новые системы «Гилли». То есть я вот о чем: человеческий разум – это туева хуча данных, а там за место сражались четыре или пять отдельных неполных копий. Так что я принялась за дело, пытаясь их свернуть. Пытаясь сохранить работу главных систем: держать груз охлажденным, не давать реактору перегреваться. Помнишь: именно такой был план, когда ты засыпал.

– План казался удачным. Помню, ты сказала, что и сама скоро войдешь в стазис, – отметил Холстен.

– Так было по плану, – подтвердила она. – Только возникли осложнения. То есть нам нужно было найти грузовое место для гюиновских психов. Карст повеселился, отлавливая их и кладя на лед. Но к этому моменту часть из них уже помогали моим ребятам, стабилизируя работу техники. А Гюин… гребаный архипелаг Гюинов, растянувшийся по системе, – все время вырывался, пытался себя скопировать, пожирал все больше места. Мы чистили, изолировали и напускали на ублюдка вирусы, но он уже серьезно так окопался. А когда моя команда наладила работу и я в них поверила, то заснула, как и собиралась. И я установила себе будильник. А когда я снова проснулась, ситуация ухудшилась.

– По-прежнему Гюин?

– Ага, по-прежнему он, вцепился своими гребаными электронными руками и ногами, но мои люди обнаружили, что еще и другое дерьмо тоже идет вразнос. – Холстен всегда находил сквернословие Лейн немного шокирующим, но одновременно запретно-привлекательным. Теперь на ее увядших губах оно звучало так, словно она все эти годы в нем практиковалась, чтобы достичь нужного уровня горькой усталости. – Начались проблемы с потерей груза, и начались отказы других систем, уже не из-за Гюина и его придурочных отражений. У нас все это время был враг пострашнее, Холстен. Мы просто тешили себя надеждой, что с ним справились.

– Пауки? – тут же вопросил Холстен, внезапно вообразив себе корабль, заполоненный какими-то безбилетниками с зеленой планеты, каким бы невозможным это ни казалось.

Лейн посмотрела на него с досадой.

– Время, старик. Этому кораблю почти две с половиной тысячи лет. Все ломается. Именно времени у нас сейчас не остается. – Она потерла лицо. Этот жест заставил ее казаться моложе, а не старше, словно она стерла сейчас все лишние годы. – Каждый раз мне казалось, что я справилась. Я отправлялась спать, но постоянно случалось еще что-то. Моя исходная команда… мы пытались работать посменно, тянули время. Работы было просто слишком много. Я уже потеряла счет тому, сколько поколений техников успело смениться под моим руководством. И масса людей не желали снова засыпать. Стоит увидеть несколько отказавших стазис-камер…

Холстен содрогнулся.

– А ты не думала о… о загрузке?

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Ты серьезно?

– Ты тогда могла бы наблюдать за всем постоянно, но все равно оставаться…

«Молодой». Он не смог это произнести – а иного окончания у этой фразы не было.

– Ну, если не считать того, что компьютерная проблема осложнится раз этак в сто, отлично, – ответила она, но было ясно, что дело не в этом. – И просто… та копия, загрузка, за все те годы… Я бы поставила ей задачу, которая включала бы самоубийство в самом конце, чтобы в мэйнфрейме не осталось выживших. А она это сделала бы? Потому что если бы она захотела жить, то обязательно позаботилась бы, чтобы я умерла во сне. И вспомнила бы она в итоге, кто из нас настоящая я? – На ее лице появилось затравленное выражение, по которому Холстен понял, что она об этом много и усердно думала. – Ты не знаешь, каково это… Когда те кусочки Гюина вырывались на свободу, захватывали коммуникаторы, слышать их… Даже сейчас я не уверена, что система в порядке. А радиопризраки, безумные сообщения с того гребаного, типа, спутника… и… – У нее поникли плечи: железная женщина сняла свои доспехи, когда тут остались только он и она. – Ты не знаешь, каково тут было, Холстен. Радуйся.

– Ты могла бы меня разбудить, – напомнил он ей. Это было не слишком конструктивное высказывание, но ему стало обидно, что его представляют удачливым выжившим, когда у него никакого выбора не было. – Когда ты проснулась, то могла бы и меня разбудить.

Ее взгляд был прямым, ужасным, бескомпромиссным.

– Могла бы. И у меня была такая мысль. Ты не поверишь, насколько я была близка к этому, когда тут была только я и эти ничего не знающие детишки, которых я пыталась обучить своему делу. О, я могла бы получить тебя в полное мое распоряжение, правда? Моя личная секс-игрушка. – Увидев выражение его лица, она хрипло расхохоталась. – Нырнем в сон и вынырнем, нырнем в меня и вынырнем, да?

– Ну, я… э… ну…

– Повзрослей уже, старик! – Она резко перестала потешаться над собой. – Мне хотелось, – сказала она очень мягко. – Я пользовалась бы тобой, опиралась на тебя, делила бы с тобой свою ношу. Я бы сожгла тебя, как свечку, старик, – и ради чего? Ради этого момента, когда я так и останусь старой, а ты будешь мертвым? Мне хотелось тебя избавить. Мне хотелось… – она прикусила губу, – …тебя сохранить. Не знаю. Что-то в этом роде. Может, мысль о том, что я не окунула тебя в это дерьмо, помогала мне держаться.