Страница 60 из 91
Риггер встал:
– Не боялась ли госпожа Суэйер обвиняемого?
– То есть как это?
– Не опасалась ли она, что он с ней что-нибудь сделает, например столкнет в воду?
– Вряд ли! Тогда она не пошла бы на свидание с ним.
– Совершенно верно, Фьюкумби. В таком случае она не пошла бы на свидание с ним. Стало быть, она ничего не говорила о своих опасениях?
– Нет.
Тут поднялся толстяк Уайт. Пронзительным фальцетом он спросил, действительно ли госпожа Суэйер так-таки не боялась господина Мэкхита? Не опасалась ли она, например, каких-либо экономических санкций с его стороны?
Бывший солдат ответил не сразу. Помедлив, он спокойно сказал:
– Конечно, она понимала, что в деловом отношении он не станет особенно с ней церемониться. В этом смысле она его боялась.
– Совершенно правильно, – сказал Уайт и сел с победоносным видом.
Уолли слушал ухмыляясь.
– Есть и третье соображение, не правда ли? – вмешался он. – Желание получить материальную поддержку и испытываемая ею нужда могли оказаться сильней, чем страх перед физической расправой! Вы только что убедились, сколь мало считаются, скажем, уличные женщины с грозящими им опасностями! Господа, я защищаю здесь интересы двух сирот. Из показаний господина Фьюкумби мы можем заключить, что эта мать подавила свой страх, когда дело шло о куске хлеба для ее детей.
Вслед за этим Мэкхит подтвердил, что записка с вызовом Мэри Суэйер на свидание была написана им. Почерк же Мэри Суэйер был ему, по его словам, неизвестен. Он и в самом деле не знал ее почерка, иначе он в свое время опознал бы автора того письма о Ноже, которое так долго таскал в бумажнике.
Председатель объявил перерыв на обед. Полли поспешила к мужу; кроме них, в комнате находились только оба адвоката. Сидя в углу, они спорили о методах защиты.
Мэк и Полли съели по сандвичу. Он был чрезвычайно удручен ходом дела. Между прочим, он спросил, что означало дурацкое замечание УОАЛЖ «Весь вопрос в том, получают ли те, кто изготовляет эти пуговицы, за свою работу сполна».
– Это прямо-таки неслыханное бесстыдство, – возмущался Мэк. – Он, конечно, хотел этим сказать, что мои товары – краденые. Допустим, я продаю пуговицы. Допустим, я их с этой целью покупаю, скажем, у обанкротившихся мелких фирм. По сути дела, это то же самое, как если бы я их крал; ведь я не плачу за них полной цены! А если бы я даже и платил этим фирмам полную цену? Не они же изготовили пуговицы! Они украдены у тех, кто их изготовил, то есть у пуговичников, даже если допустить, что последние получили то или иное вознаграждение. Сполна они за свою работу, естественно, не получили – иначе откуда взялась бы прибыль? Я говорю прямо: я не вижу особенной разницы между воровством и «закупкой». Уолли мне за это заплатит. Он нанес мне моральный ущерб!
Полли была с ним вполне согласна.
За это время она похорошела еще больше. Летом она много плавала и загорала – разумеется, в защищенных от нескромных взоров местах из-за беременности. С рук ее еще не сошел легкий загар; впрочем, выше локтей они были белы – в этом нетрудно было убедиться, когда короткие широкие рукава ее блузки соскальзывали к плечам. Белизна эта производила очаровательное впечатление, и она это знала.
После перерыва первой по ходатайству Мзлли была допрошена Фанни Крайслер.
Под глазами у нее были тени, и она нервничала. Ликвидация антикварной лавки сильно подействовала на нее.
Она ограничилась сообщением о том, что покойная Суэйер обращалась к господину Мэкхиту за денежной ссудой на основании их прежних дружеских отношений.
– Но ведь она, кажется, намекала, что ей кое-что известно про обвиняемого?
– Она, вероятно, имела в виду обстоятельства, сопровождавшие ее замужество, – поспешно ответила свидетельница. – Господин Мэкхит играл в этом деле роль, огласка которой могла бы быть ему неприятна.
– Что вам известно о Ноже? – неожиданно спросил Мзлли.
Она заметно побледнела под вуалью.
– Ничего, – с трудом выговорила она. – Только то, что было в газетах.
– Но ведь Суэйер угрожала обвиняемому разоблачениями и при этом упоминала о Ноже.
Фанни вновь овладела собой. Она сказала равнодушно:
– Теперь я уже не помню. Она болтала всякий вздор, так как была очень возбуждена и считала себя обиженной. Несомненно, ему было просто неприятно, что она намеревалась предать огласке их отношения.
Уайту вдруг захотелось узнать, каково было материальное положение покойной.
– Положение было неважное, но не хуже, чем у других владельцев лавок. В настоящее время все лавки переживают кризис.
– Вы служите у обвиняемого? – спросил Уолли.
– Да.
– Быть может, защита выставит на предмет выяснения деловых методов Мэкхита свидетелей, не находящихся у него на службе? – иронически сказал Уолли.
Уайт рассердился.
– Коллега, – сказал он внушительно, – по-видимому, полагает, что в Англии не осталось больше людей, говорящих правду вне зависимости от их материальной заинтересованности. Должен сказать, это очень грустно.
– Что именно грустно? – спросил Уолли не без удовольствия. – Что в Англии не осталось больше таких людей или что я так полагаю?
Судья остановил его движением руки. Тогда Уолли принялся допрашивать одного из редакторов «Зеркала».
Когда тот без обиняков заявил, что покойная отождествляла господина Мэкхита с пресловутым злодеем Ножом, Риггер вздохнул с облегчением.
– Надеюсь, теперь всякому разумному человеку, то есть всякому, кто не читает газет, станет ясно, сколь плачевно шаток фундамент, на котором строится обвинение! – воскликнул он. – Господин Мэкхит и Нож – одно и то же лицо! Наши коммерсанты, оказывается, носят при себе потайные фонари и взламывают несгораемые шкафы! Господа, всем нам известно, на что способна зависть. Но ведь должны же быть какие-то границы! Все обвинение строится на том, что господин Мэкхит, один из известнейших наших коммерсантов, вовсе не коммерсант, а преступник, убийца! Ибо в противном случае все обвинение не имело бы никакого смысла! Если он не убийца, а всем известный владелец д-лавок, то у него нет никаких оснований опасаться «разоблачений» со стороны особы, о нравственности которой мы не хотим говорить ничего дурного, поскольку она умерла! Это абсурд!
Риггер грузно сел.
Уолли обернулся к обвиняемому:
– Господин Мэкхит, как вы объясняете угрозы покойной по вашему адресу?
Мэкхит медленно поднялся. Он казался искренне смущенным.
– Господа, – сказал он, обводя взглядом всех присяжных поочередно, – я нахожусь в несколько затруднительном положении. Я могу говорить об этом деле только как мужчина с мужчинами. И в качестве такового я должен признаться, что чувствую себя не вполне свободным от вины. Быть может, вы в состоянии сказать про себя, что вы лично всегда вели себя по отношению к женщинам корректно, что вы не сделали ни одного упущения, не причинили никакой боли, хотя бы даже бессознательно. Я не могу сказать этого про себя. Я не имел, как это называется, «отношений» с бедным созданием, что носило некогда имя Мэри Суэйер и погибло от руки злодея, а может быть, и от своей собственной руки, как полагает мой защитник господин Уайт. Но, быть может, она имела какое-нибудь отношение ко мне? Я, выражаясь по-деловому, был ее шефом, в прошлом мне пришлось два-три раза повстречаться с ней, и кто знает – может быть, я пробудил в ней какие-то надежды. Господа, кто из нас, мужчин, знает, сколько грехов – быть может, невольных – он совершил в этом смысле? Вам, несомненно, известно не хуже, чем мне, сколь трудно подчас бывает шефу сохранить в отношении своих служащих женского пола нужную дистанцию. Кто станет упрекать бедных девушек, обремененных в большинстве случаев тяжелой работой и не имеющих почти никаких радостей в жизни, в том, что они чуточку влюбляются в своих шефов, представителей высшего класса, людей более культурных, чем окружающая их среда? А от этих чувств до тайных надежд и от этих надежд до горького разочарования – всего лишь один шаг! Позвольте мне ограничиться тем, что я сказал.