Мелодия двоих

ГЛАВА 9: НОЧЬ ОТКРОВЕНИЙ

— Перестань реветь, Иванова, — тихо сказал Саша в её макушку.

Полина всхлипнула, отодвигаясь на десяток сантиметров, чтобы задрать голову и уставиться на него зареванными, опухшими и красными глазами.

Они были слишком близко. Ничтожные сантиметры, от которых становилось больно дышать и сложно переваривать происходящее.

Он замечательно пах, несмотря на выкуренные сигареты. Полина уловила смесь табака и свежести — поразительное сочетание, щекочущее нос.

Она не отпускала его, словно боялась, что он просто возьмёт и исчезнет с пробитого местами пирса. Крепко сжимала в холодных кулаках футболку, смотря такими ясно-голубыми, сверкающими в темноте глазами.

В Саше проснулась несвойственная нежность. Он колебался секунду, пока внутренний голос не шикнул: «Сотри уже эти капли, застывшие на её красных щеках».

Он поднёс руку к её лицу, замечая, что девушка никак не отреагировала. Стерев костяшками прозрачные капли с щёк, Саша мягко улыбнулся. Полина продолжала смотреть на него широко раскрытыми глазами, будто впервые его видела.

— Мне так жаль, — проскрежетала девушка, качая головой.

У него защемило сердце от её надорванного хриплого голоса. Он тяжело сглотнул, понимая, насколько искренней казалась Иванова.

Она молча сопереживала, не разглагольствуя и не наседая глупыми фразами.

Просто сказала «жаль», но и то вышло с трудом — слишком тяжело было говорить.

Она моргнула, и новые капли, сорвавшиеся с глаз, полетели по щекам.

— Прекрати плакать.

Саша шумно выдохнул, кладя голову на её голову и притягивая обратно. Полина без слов подчинилась, утыкаясь носом в мокрое от слёз местечко на груди.

У него буквально сводило мышцы рук от прикосновений к девушке. Это было что-то запредельное, трепетное и очень нежное — несвойственное для таких, как они.

— Мне правда жаль, — прошептала Иванова, прикладываясь ухом к левой стороне груди.

Полина чувствовала нечто правильное, пока стремительно бежала к заброшенному пирсу, где, к счастью, был Саша. Она не останавливалась ни на секунду, не сомневалась в своём решении и не хотела отступать. Просто рванула вперёд, врезаясь в него, пытаясь забрать часть душевной боли.

И как бы странно это ни выглядело, мозг отказывался думать, что это что-то ошибочное, неверно сделанное. Напротив, он с особой изощрённостью подталкивал мысли, что это как раз то, что нужно, необходимо сделать прямо здесь и сейчас.

Они ведь даже не друзья — это общеизвестный факт для одноклассников.

Так. Просто Фихнеев и Иванова, задирающие друг друга по поводу и без.

Они просто сосуществовали в одной колее, пока выпускной не разделил их. Сейчас, когда их жизни столкнулись, словно машины, летящие друг на друга, происходило что-то необъяснимое, не поддающееся логике и здравому мышлению.

Полина совсем не думала, как выглядит со стороны, пока отчаянно хваталась за его грудки, вдыхая табачный и мускусный запахи, исходящие от футболки, от его горячего, едва вздрагивающего тела.

Она могла только догадываться, что он чувствовал внутри, и от этого становилось физически больно.

И ей хотелось хотя бы немного забрать это, чтобы облегчить его страдания.

Было что-то приятное в том, как его тяжёлая горячая рука ласкала её волосы приглаживающими движениями. Он гладил её голову, прижимая к себе, и Полина не в силах была отойти ни на шаг. Она хотела быть в его объятиях, будто через прикосновение могла забрать частичку атакующих мук.

— Всё хорошо, Полина, — она вздрогнула, когда его губы коснулись её макушки.

Она кивнула, хотя хотела закричать: «Нет!»

Как могло быть всё хорошо, когда он лишился близкого человека? Конечно, он считал себя мужчиной, которому не подвластны чувства и чувствительность, но он мог хотя бы сейчас позволить себе быть расстроенным, задетым за живое, уязвимым.

Она бы поняла это.

Приняла бы.

Полина не раз слышала, как Саша или один из его друзей отзывались о дедушке Ване. Только хорошее. Исключительно положительное мнение, заставляющее сомневаться, что Саша Фихнеев — внук такого замечательного человека.

Он не только помогал маме с рассадой цветов в оранжерее, но он был тем, кто ежегодно посещал школу, внося хороший вклад в украшение территории. Все клумбы, обставленные различными камнями, большими формами и оградой, — это его заслуга.

Каждый май на протяжении одиннадцати школьных лет Иван Фёдорович приходил и помогал участвовать в субботнике, занимаясь исключительно цветами, пока остальные красили бордюры, подметали дорожки и избавлялись от мусора.

Человек, который помогал тем, чем мог. Тем, что умел.

Она вдруг сделала шаг назад, выбывая из его крепких и тёплых объятий. Вытерла слёзы и криво усмехнулась, ловя заинтересованный взор Фихнеева. Она вдруг захотела рассмеяться от комичности ситуации.

Просто сорвалась, приехала к нему и обняла — это вообще ненормально.

На грани сумасшествия. Серьёзно!

Она мягко улыбнулась, кивнула зачем-то и посмотрела в его глаза с долей неуверенности и смущения.

— Я… Я пойду, — сказала она, отступая на шаг назад.

— Серьёзно? — он вскинул бровь.

— Да, думаю, что да. Просто… Я… Мне…

Полина глубоко вдохнула, не зная, как сказать, откуда узнала о случившемся.

И этот его взгляд, карабкающийся в душу, выгребающий и выворачивающий наизнанку.

— Посиди со мной, — сказал Саша.

И она вдруг… Просто улыбнулась, отчаянно сильно кивнув головой несколько раз.

Фихнеев сел на деревянный пирс, достал сигарету, затем повернул голову, наблюдая за тем, как рядом уселась Иванова, забывая об изящности, и аккуратно плюхнулась, подтянув колени и положив на них голову.

— Будешь? — он протянул пачку к девушке.

— Нет, — ответила Полина, вспоминая, как на языке от папирос оставалась терпкая горечь.

Она курила, будучи школьницей, когда не хотела выделяться из толпы. Эта дурь была мгновенно выбита из головы, когда наступило осознание, что не стоит потакать желаниям остальных. Она вполне могла решить сама: хочет или нет травиться табаком.

— А было время, когда ты сбегала с уроков, чтобы покурить за гаражами, — усмехнулся Фихнеев, оставляя пачку сигарет между ними.

— Было время, когда ты не курил, — в тон ответила Иванова, поворачивая голову к нему.

— Не было такого времени, — вдруг сказал Саша, выпуская изо рта дым.

— Сколько тебе было лет, когда ты начал курить?

— Пятнадцать.

Полина хлопнула слипшимися ресницами, выглядя удивлённой. Фихнеев никогда не был замечен за чем-то подобным. Он тщательно скрывал это, иначе как объяснить отсутствие табачного шлейфа от него, если он начал курить в пятнадцать?

— Врёшь?..

Саша повернулся к ней, и она вдруг поняла, насколько он был уставшим, вялым и болезненным. Его губы слабо дрогнули в улыбке.

— Нет. Я просто был более осмотрителен в таких вещах, — ответил Фихнеев, и Иванова узнала в его словах тонкий намёк на её буйную жизнь в шестнадцать.

— Это было всего лишь раз, — прорычала Полина, ненавидя за то, что это гадкое воспоминание шло за ней, наступая на пятки.

— Иванова, ты половину девятого и большую часть десятого классов ходила словно под чем-то. Постоянно с замыленным взглядом, вялой речью и отсутствием строгости к учёбе.

Она прикусила губу, когда Саша продолжил:

— Твои дружки влияли на тебя очень отрицательно, и я был в шоке от того, что твоя мама никак на это не реагировала. Ты же просто рыла себе яму. Пропал интерес к учёбе, ты еле закончила девятый класс. Я вообще с трудом поверил, что ты серьёзно решила пойти в десятый.