Дети Раздора

7.1

При других обстоятельствах в центре внимания была бы сама планета. Ведь здесь, вопреки всем ожиданиям, целый, жизнеспособный терраформированный мир. Не мудрено, что пропавшая половина экипажа так рвалась туда отправиться, и Алис чувствует отголосок их волнения даже сейчас, когда «Диссентер» приближается к планете. В заполненной водой полости корабля Керн подаёт Алис и Катону богатейший поток данных с приборов о планете, настолько наполненной жизнью, что быстрому анализу это всё не поддаётся. Знать, насколько итог этого терраформирования получился «земным», или же живые результаты пошли в другую сторону, они не могут. Но она живая! Живая, быть может, ровно так же, как только собственный Мир Керн. Ведь почти все остальные проекты терраформирования были свёрнуты на ранних стадиях или столкнулись с планетарной геохимией и условиями, отказавшимися сотрудничать. Алис кое-что из этого видела, включая Имир, а о другом читала отчёты. Есть там миры, что представляют собой одну лишь серую слизь, или бурлят соединениями, враждебными земной биологии. Целый каталог непригодного для жизни. А здесь — цветущий рай!

Но мир, купающийся в своей зелёной красоте, — не то, на что они с недоумением уставились. Пучиться от изумления способны только глаза Алис, но в подрагивании глазных стебельков Катона она чувствует родственный отклик. По всей видимости, ему и правда не было дела до того, что так рвались изучать его собратья. Ему просто хотелось от них избавиться, чтобы можно было умчаться в среднюю часть этой солнечной системы и заниматься там военными играми, гонять симуляции и подрывать астероиды, как если бы он пытался нащупать способ, каким какая-нибудь минувшая война могла закончиться иначе. Остальной экипаж, подозревает Алис, ровно так же рвался избавиться от него.

С учётом того, что при их первой встрече после её пробуждения он вмял ей грудную клетку, она их вполне может понять. Но при этом улететь без неё они тоже были вполне рады. Экипаж отщепенцев, как выразилась Керн, но кем должны быть отщепенцы, с которыми даже другие странности не хотят проводить время? Алис да ударная креветка.

Ей надо перестать думать о нём как о креветке или тем более о креветке-переростке. Таксономически это неверные ярлыки, и, подозревает она, Катона они бы обидели. По одну руку, у неё нет ни малейшего понятия, оскорбляются ли стоматоподы на подобные неаккуратные обозначения, по другую руку — или клешню, или бьющий локоть, чего у него там, — Катон, кажется, обижается практически на всё, из общих соображений.

— Для меня тут всё новое, — говорит она. — А для тебя что нового?

«На той дистанции, где мы разошлись, было очевидно, что что-то, похожее на старый корабль-ковчег, опередило нас в этой системе и находится на орбите вокруг терраформированного мира», — снабжает информацией Керн. «Это вызвало значительный интерес экипажа. Никаких сигналов передачи ни с планеты, ни с корабля нет, но люди могут находиться либо на планете, либо, возможно, даже на самом корабле. Однако собственно дальнодистанционные инструментальные данные оказались туманными, неясными. По всей видимости, из-за того, что мы видим сейчас».

Алис обнаруживает, что о ковчегах ей известно. Известно каждому Человеку, — теперь она это осознаёт. Воспетые в искусстве и легендах, одновременно и трагическое, и героическое предприятие, — нарратив для бесчисленных романов, красочных сказаний и полётов фантазии. Давным-давно народ самой Керн уничтожил себя в великой войне. Много позднее их потомки использовали последние ресурсы старой Земли, чтобы отправить малочисленных представителей себя, десятки тысяч, что в пропорции совсем ничтожно, к тем мирам, которые их предшественники когда-то терраформировали. Некоторые из этих ковчегов дошли до места. Один достиг Мира Керн, и его обитателей приняли к себе портииды. Один добрался до Имира, с итогами уже не столь счастливыми, и его экипаж увековечен разве что в памяти находящейся там древней машины. А один, очевидно, прилетел сюда, к этому безымянному миру, в солнечную систему, о которой не помнила даже сама Керн. И с этим ковчегом что-то произошло.

Скорее всего, что-то ужасное. Но и что-то невероятное тоже. Ковчег — очевидно обломок, но при этом и живой. Более того, он цветёт, невзирая на своё положение на низкой орбите. Вся внешняя поверхность — сад: наружу расходятся огромные бледные сине-зелёные листья. Анемичные и вялые там, где они прорастают в сторону планеты внизу, но с солнечной стороны колоссальные фотосинтетические паруса, ветви, распускающиеся в безвоздушное пустое пространство, по сто метров в поперечнике. Испещрённые рубцами микроскопических ударов, поблёскивающие инеем, невероятно живые. Гуще всего сбиты в кучу вокруг самого обломка корабля, но продолжаются непрерывной полосой вокруг талии этого мира. Живое кольцо, которое, вероятно, видно с поверхности, когда пересекает диск солнца.

— Итак, никто больше не считает это нормальным, — уточняет Алис. — Просто, я видела много всякого дерьма, и большая его часть была не настоящей, так что я отдаю себе отчёт, что судья тому, что можно ожидать в тех или иных обстоятельствах, из меня плохой. Но лично мне вот это не кажется обычным делом.

«Данных о такой встрече в моих записях нет», — подтверждает Керн. Голос ИИ звучит несколько уязвлённо, как будто вселенная не имеет права содержать больше вещей, чем сплетено в её философии. С учётом того, что её встречи простираются от эпохи ещё до падения первой человеческой цивилизации Земли до сегодняшнего дня, заявление это довольно весомое. Здесь, над планетой, о существовании которой она не подозревала, то, с чем она прежде никогда не сталкивалась.

— А они что, — начинает Алис. Ей приходится сверяться с приборами, чтобы убедиться, что её воображение не экстраполирует галлюцинации из того безумия, что она видит, потому что она только что заметила кое-что ещё безумнее. — Они что, дюльфером спустились на планету, что ли? Так ковчежцы делали, было такое? — Потому что между ковчегом и землёй тянется растительная пуповина. От собственно ковчега к собственно земле. Огромная закрученная лиана, до самого низа с орбиты. И, как она видит, и дальше, уходящая наружу в пустоту, натянутая центробежной силой собственного орбитального движения. Разумеется, с самой идеей она знакома, с реализацией — нет.

Катон танцует и грозит, но обращает своё представление к пауку-манипулятору Керн, так что внутренний переводчик Алис не отфильтровывает ничего, кроме общего ощущения настороженности и дурного настроения. Мгновение спустя Керн поясняет: «Катон обнаружил остальную часть нашего корабля. Похоже, он... сломлен».

Странный выбор слова, — думает Алис. Затем по кораблю по визуальным дисплеям рассыпаются увеличенные изображения — и она понимает. Растительность на него... напала? Этот тип корабля в естественном состоянии образует сферу — идеальнейшую из форм. Изначально «Диссентер» был одним большим шаром, наполненным водой. Затем они решили разделить экипаж, — и его мембрана сомкнулась вдоль одной окружности и защипнулась в два одинаковых судна. Один из которых, теперь они видят, встретил свой конец там, на орбите. Он прицепился к покрытой листвой внешней поверхности ковчега — вот попросту присосался, как это он умеет. А затем...

Внутрь него проросли ветви. Изогнутые лианы вросли в его нутро, как будто искали живительную воду внутри. Прорезали биомеханический корпус, рассчитанный на то, чтобы гасить высокоскоростные удары. То есть это была медленная поросль, а не внезапный укол, — и почему-то это в животе у Алис отдаётся ещё хуже. Вода была найдена этими разведочными побегами. В итоге в каждой точке проникновения торчат крупные зазубренные скульптуры — воротники воды, замёрзшей в середине побега. Опять же, корпуса были спроектированы, чтобы этого не допустить, но листва оказалась крайне настойчивой. Эта половина «Диссентера» мертва.