Дети Раздора

6.3

С «Нергалом» погибло пятеро. Четверо из них были орбитальными инженерами. Пятый, Деу, был капитаном судна. Ушел на дно вместе с кораблем, как гласила поговорка Древних. Единственный из экипажа ковчега, кому удалось попасть на орбиту, — и как же мало он от этого выгадал.

Госкари она мельком видела разок, в столовой. Пелигрента — вовсе нет, и она думала, это потому, что ему невыносимо смотреть людям в глаза. Сколько вообще кораблей-ковчегов построят? Насколько длинны очереди на любую должность на борту? «Нергал» был их великим шансом сбежать с Земли. Внести вклад — но еще и просто жить. При том, как прогнозы по токсинам в последние три месяца почти каждый день лезли в красное, никто, в общем-то, не называл жизнь на Земле «жизнью». А Пелигрент был всего лишь вторым инженером.

Косимир и сама не знала, найдет ли другую должность. Инженеров было больше, чем кораблей, это уж наверняка. Может, чьим-нибудь вторым, исполняя при чужом начальнике роль Пелигрента. Может, просто где-то в самом хвосте судового списка; она бы и на это согласилась. Может, ничего. Может, никогда ничего, а потом…

Как бы оно ни сложилось — на Земле. Когда зараза расползется до последнего клочка суши. Когда опустеют склады. Когда атмосферные тератогены накопятся у всех в крови, и дети перестанут рождаться, и…

Ей и Госкари было особо нечего сказать друг другу, и столовую они покинули в молчании. Больше она его никогда не видела.

Три пустых дня спустя, получая паек и карауля доски назначений, она дождалась гостя. Ханной оказалась высокой женщиной, худой, со шрамами вдоль челюсти — там, где какую-то пакость удержали в достаточной изоляции, чтобы вырезать. И старой к тому же. Одной из самых старых людей, каких Косимир видела за долгое время. Она появилась в столовой в Белом — то есть в цвете Управления проекта, который на деле был по большей части тускло-серым, но все же ярче, чем перепадало всем остальным. Комбинезон, застегнутый под горло, с прикрепленными к левой груди, будто медали, счетчиками радиации и токсинов. Как и полагалось носить, если они у тебя были, — вот только почти ни у кого их не было, потому что это слишком угнетало. Маленькие рубиново-красные медальки. Поздравляем, что до сих пор жив; не привыкай к этому, солдат.

Косимир ела свою бурду. Для этого появилось новое словцо, потому что сленг и насмешки придавали остроту многим вещам, — ее принялись называть "отрыжкой". И знай себе запихивали её в рот. Была идея в том, что они — часть цикла, а где-то есть другая комната с людьми, которые эту штуку выблевывают. Мем расцвел во что-то вроде шуточного культа: люди выдумывали таинства и обряды вокруг этой бурды. Бессмысленные молитвы, читаемые над серыми мисками серой жижи. Косимир все еще шатало после гибели «Нергала»; уязвимая, ободранная донельзя. Мысль о цикле задела ее странно. Она знала, что это шутка, но какая-то ее часть отзывалась так, будто внутри таилась священная истина. Будто столь бессмысленный и профанный круг существования мог тем не менее заполнить какую-то духовную дыру в ней. Не в первый раз, и она слишком стыдилась своей реакции, чтобы заговорить об этом с кем-либо. Или, может, слишком боялась, что в чужих глазах вспыхнет тот евангелический огонек и ей ответят тем же. Что откроется какая-нибудь тайная Первая Церковь Бога Желчного, и мир и вправду свихнется, а не просто будет ерничать. Но стоило самозваному рвотному папе изречь свою тарабарщину над протянутыми мисками — что-то в ней принимало это как святыню, и ей делалось легче. В самой глубокой и иррациональной части своего существа она молилась, чтобы на нее обрушили какую-нибудь возможность — из самой утробы бога. Изблюй на меня свою удачу, молю! Не успела эта дурацкая мысль подняться в ней, как Ханной подсела рядом. Старая, увешанная медальками, волосы жидкие, желто-белые, кожа темная. Тот рубец вдоль челюсти — будто печать-сигил.

— Я слышала про твой корабль, — сказала она. Голос хриплый, скрипучий; чтобы придать ему хоть какую-то громкость, требовалось усилие. Еще один шрам от какой-то процедуры или болезни.

— Все слышали. Все видели, — ровно ответила Косимир. Огненный конец целого корабля-ковчега в тайне не удержишь.

— Ты ведь была капитаном? — сказала Ханной. Косимир, разумеется, тогда еще не знала, что это Ханной. Знакомство состоялось позже. В тот момент это была просто какая-то чудная старая пташка, завязавшая разговор. К тому же разговор не то чтобы новый.

— Капитаном был Маклен Деу, — сказала она. Не впервой ей приходилось поправлять эту ошибку. — Он погиб. — Два слова на эпитафию — больше, чем достается многим.

Ханной задумчиво разглядывала ее. Не то чтобы вокруг стола не шло других разговоров. Не было причины, чтобы молчание между ней и этой незнакомкой так затягивалось, но каким-то образом в Косимир засел крючок. Будто Ханной вспорола прореху в ее коже и не давала ей затянуться, пока не договорит.

— Твои "пригодности" говорили, что ты можешь быть капитаном, — наконец произнесла она.

Косимир уставилась в свою опустевшую миску. Собственных пригодностей она не видела, но эта одежда посветлее означала, что старуха к ним допущена. Ну и штука, чтобы узнать ее вот так — сразу после того, как лишилась корабля и места в очереди прочь с Земли. Что могла бы быть главной.

Значит, могла сгореть в небе, как Деу. И, поскольку у той священной ее части все еще были нараспашку двери, это почти показалось упущенной возможностью. Смертью получше той, что достанется большинству.

— Тебе стоит зайти ко мне, — сказала Ханной. — Пригодности капитанского уровня — редкость. Знаешь, что мы ищем в капитане?

Косимир наконец посмотрела женщине прямо в лицо. Дюжина ответов всплыла в ней и осела на языке. Все эти славные качества. Решительность, инициативность, харизма. Образ капитана корабля-ковчега — грудь колесом, челюсть, от которой отскочат астероиды. Потом она подумала о том, как проходила испытания на самом деле. Как скверно спала перед ними, как сумбурно бросалась на разные задачи. Она была прирожденным инженером. Уж если она и обеспечит себе хоть какую-то должность, то именно эту. Задачи, нацеленные на Командование, она пролистала довольно быстро. Она и на начальника-то не метила; никакой роли, отвечающей за другое живое существо, — только за мертвые системы. И все же…

С теми командными задачами она держалась почти легкомысленно. Она была безжалостна. Ее скверный нрав прорвался в том, как она распоряжалась своим воображаемым экипажем, решая задачи. Ставя человеческую жизнь в самый низ лестницы приоритетов, когда инженерные и механические отказы грозили кораблю. Она спускала их жизни словно воду.

И ее сделали старшим инженером. Главой команды. Тем, кому, может статься, придется решать, кто пойдет в реакторный отсек чинить его вручную.

— Сволочь, — сказала она Ханною. Ей вдруг стало очень страшно. Был ли сволочью Деу? На ее взгляд — нет, но ведь он ни разу и не попадал в ситуацию, которой могла бы пойти на пользу сволочность. Может, он прятал свою сволочную суть под спудом.

Ей захотелось тут же во всем сознаться. Сказать Ханною, что на испытании она шутила. Что не она тут сволочь. Что она не отправила бы кого-то в реакторный отсек. И не выкинула бы в космос сотню мятежников вместо того, чтобы с ними договориться. И не велела бы своему начальнику безопасности раздать боевые патроны. Всё то, на что она так беспечно соглашалась в тестах на пригодность.

Она посмотрела прямо в кремневые глазки Ханной. Женщины, которая повидала слишком много, а потом состарилась так, что ничего из этого из ее взгляда не выцвело. Для которой гибель «Нергала» на орбите была лишь еще одним симптомом неизлечимой болезни Земли. Женщины, которая уж наверняка могла бы стать той самой сволочью-капитаном, рассудила Косимир, но вместо того принимала решения еще потяжелее — из-за которых и оставалась вот здесь, старой и на Земле, вербуя сволочей для полета к звездам.