Дети Раздора

19.6

«Ни один из них», — а не «никто из них». То есть — Дорчесон и Милнер, — которые выбрали изнеженное изгнание вместо того перерождения, о котором попросила Котт, тогда как Пил предпочёл окончательное растворение. Оставив в пантеоне одного бога, отказавшегося отпустить своё владычество.

Гери Хартманд, гений, терраформист. Главный бог, хозяин всего, что охватывает его взор. Он был человеком, и колоссально богатым нарушителем человеческих систем. У него в руках была судьба планеты, и посмотрите, что из этого вышло. Он был бо́льшим псом в мире чудовищ. Он населял каждого верховного хищника в каждой экосистеме, и использовал свою беспримерную мощь только на то, чтобы перетащить всё в пределах досягаемости под свои челюсти. Именно он, больше, чем кто-либо из них, обеспечил, чтобы люди, жившие в его мире, никогда не могли строить, но при этом чтобы их и не выбили под корень. Размножающаяся популяция боязливых и несчастных, потому что как ещё он мог узнать, что он успешен, свиреп и силён?

А потом, после всего, что случилось с новоприбывшими, с этой Кернской Мирой-мерзостью, что вытеснила их прочь, он остался только в нескольких зверях. Больших львообразных чудовищах, что он выводил, которые никогда долго не жили, потому что его понимание анатомии было недостаточным. Они рычали, и рвали когтями, и охотились, но люди теперь были сильнее, а остальная экосистема уже не расступалась перед ним. Он начал умирать. От ран, от огня, а в конце концов просто от голода. Огромные чудовища требуют много еды, а без бога, направляющего им добычу в пасть, сами по себе охотятся они, вообще-то, не очень.

В конце концов, поколение спустя или около того, остаётся один зверь, в котором он ещё может пребывать. Остальная экосистема вежливо закрыла перед ним двери. Во всей биосфере мира, который поселенцы называют Мардуком, осталась только эта мерзость: с телом льва, с драконьим хвостом, из пасти сочится кислота, единственный, кому дано знать прикосновение Гери Хартманда. Больная, изголодавшая и одинокая в своих бесплодных горных логовищах. Если она сунется куда угодно, где живут люди, они её убьют и её немного очеловеченную голову пронесут на шесте.

Он смотрит на них, на других зверей, что когда-то были его. На настоящих, что держатся более обычной физиологии. Львов, и тигров, и медведей — все они существуют в равновесии с людьми, которое ему кажется само по себе неестественным. Это работа его врага, уверен он, постоянно вмешивающегося. Природа должна быть красной от зубов и когтей. Конкуренция, выживание сильнейших, всё всё время умирает; мерзкое, скотское и короткоживущее! А не это сложное равновесие балансов, в которое, теперь, когда они разучиваются своей дикости, люди Мардука постепенно учатся вписываться. Пока изо всего живого во всём мире исключён только он.

Это что вообще такое? — требует он с отвращением. Ты просто создала детскую площадку, притворяющуюся миром. Какой в этом смысл, если ничего не меняется?

Она говорит ему: Всё меняется всё время. Твой разрушительный хаос и жестокость — это и есть настоящий повторяющийся цикл. Ты правил здесь тысячи лет. Ты называешь то, что ты создал,  прогрессом?

Он смотрит на неё глазами, полными ненависти, а это значит, он смотрит на весь мир, на каждую его последнюю часть. Царство, которого его обманом лишила Мира.

Это несправедливо, — говорит он. Оно должно было быть моё.

Мира не сильно обеспокоена его определениями справедливости, которые он применяет только в тех случаях, когда чувствует себя обиженным.

Ну давай же, — говорит он ей, то есть всему миру. Пошли свои чудовища, свои твари. Дай мне то, во что я мог бы вцепиться зубами. Что у тебя есть, чтобы противопоставить мне? Ничего!

Взгляд Миры, — да, у неё нет взгляда, но он может его вообразить, — жалостливый.

Эта полость у тебя в брюхе, — говорит она ему. Холод по ночам. Ломота в суставах. Это — мои поборники. Я даю им честь положить тебе конец. У тебя был свой шанс от этого уйти. Ты мог бы наслаждаться славной божественной отставкой, если бы только умел отделить наслаждение от господства над другими.

Он рычит. Он воет, долгим, одиноким воплем, который слышат в деревне у подножия горы и от которого запирают ставни. Он выкрикивает свои вызовы миру, губами, изодранными его же собственными кривыми и великоватыми клыками. Но отвечают ему только эхо и ветер.