Дети Раздора

18.6

Лес у них за спиной по-прежнему отзывается рёвом чудовищ — чудовищ, которые скоро будут здесь. Алис стоит лицом к Мире, та громоздится, как поблёскивающая цитадель среди леса. Всё, что видит Алис, уходящее в эти сумрачные глубины, это тоже ещё Мира. Она произносит имя своей подруги, видя, как её голос ударяет по этой чужой субстанции — та отзывается дрожью.

Мира, пожалуйста, всё ещё будь здесь. Не потерянная в буйном упоении нодианской жизни, встретившей нечто новое. Исследующей, пробующей на вкус, вбирающей в себя, пока не останется ничего, кроме неё самой.

Мира собирается неуклюже, по кусочкам, вспучиваясь из окружающей слизи пузырями и обломками, постоянно растворяясь и снова с трудом складывая себя заново.

— Алис, — Звук, поднимающийся из пустот, бородавок и временных ртов. Хор, за которым — статика тысячи других бессмысленных голосов.

— Мира, послушай. Мы нашли для тебя способ уйти, куда ты можешь уйти. Ты, которая «ты». Мы тебя спасём.

Она озирается в поисках Катона. Она бы его не винила, если бы он просто улетел на своих струях. То, о чём она его просит, для неё самой не проблема. Она ведь уже приняла лечение. Но она помнит отчаяние на лице той местной женщины, Неко. Она чувствует инстинктивное отвращение к огромному конгломерату преображённой биомассы перед ней. Но нужен именно Катон. Ей нужно отдать Мире его глаза.

Мир, должно быть, так прекрасен Катону. Она никогда раньше об этом не задумывалась. У неё, у Человека, посредственное цветовое зрение, три разных рецептора. У птиц — четыре. У портиид — три, как у Людей, только другие. У стоматоподов вроде Катона — двенадцать. Экспоненциальное умножение цветов и новых способов видеть свет, с языковыми понятиями для зрения, которые насыщали их язык и никогда не могут быть переведены как следует. Неудивительно, что его речь звучит как зазубренная поэзия.

Катон не сбежал. Он прямо здесь. Она видит его язык тела, и он ей говорит, до чего он несчастлив, но он всё же движется вперёд, и Мира тянется к нему. Студенистая рука складывает саму себя миг за мигом, всё время на грани того, чтобы обвалиться брызгами живой жижи на землю, и каждый раз собирается заново. Кисть, пальцы идут вперёд волной, вопреки логике и гравитации, пока не касаются его панциря.

Из деревьев за её спиной поднимается большой вой и лай. Она разворачивается и видит: тени полны глаз, большей частью посаженных так, что смотреть на них можно только снизу вверх. То самое чудовище, что говорило перед стенами поселения, продирается между двух стволов. Крохотные крылья у него побиты и переломаны от бешеного пути через лес. Грива опалена, а по большому полу-человеческому лицу — рубцы и раны. И хмуренная бровь — суровая, властная: Гери Хартманд взирает на этих незваных гостей в своё царство.

— Всё кончено, Керн, — цедит он сквозь клыки.

Для него, предполагает Алис, они все — просто побеги Керн, той давно умершей женщины, что живёт бесплатным жильцом в его распределённом уме.

— Сейчас я перегрызу твой маленький цирк, потом мы растворим эту заразу, и тебя не станет. — Алис слышит отчаяние, что подпирает эти слова. — Я обыграю Керн.

Зачем останавливаться, чтобы всё это сказать? Почему просто не обрушиться на них зубом и когтем? Потому что ему нужно услышать, как его давняя противница признаёт, что он её победил.

По-честному, поменяй их ситуации — Керн, скорее всего, говорила бы ровно то же самое, если не считать опыта и друзей, что её сформировали.

Керн, скорее всего, могла бы выторговать им жизненно важные лишние секунды, если бы смазала эго Хартманда, но у неё это в характер не входит, даже ради обмана. Выражение ярости стягивает лицо чудовища-мантикоры в кулак. Алис кричит, пытаясь выкрутить какой-нибудь довод, но существо её словно и не слышит. Она ведь говорит не голосом Керн. Оно сжимается для прыжка, а Алис, сделавшая шаг вперёд, чтобы на него прикрикнуть, сама себя выставила ближайшей мишенью.

Ветви вокруг них и над ними трещат и содрогаются, будто по пологу проносится хаотический вихрь. Алис слышит стрекот и вой, такой высокий и пронзительный, что ей приходится хлопнуть ладонями по ушам. И вдруг с неба льют кошки. Кошки, ласки, обезьяны, даже какие-то лягушки и ящерицы, и разные сочетания перечисленного. Как будто разом опрокинули огромное ведро с ассорти мелких хищников, они сыплются волной острых зубов и блестящих глаз. Они впиваются в чудовище-глашатая Хартманда. Они кишат и мельтешат вокруг боков бронированных кабанов, и леопардов, и лже-динозавров, которые упираются плечом в плечо в тесноте между стволами. Идут в глотки, в глаза, в паха и в уши, во всякую мягкую часть, за которую могут ухватиться клыки. Их визг и вопли ужасающи, как трансляция из кошачьего ада. Крупные твари вскидываются на дыбы и учиняют страшную резню всего, что попадает им в челюсти и под копыта. Они перемалывают маленькие тела своими бронированными боками. Только вот прилив не иссякает, и армия малых вскоре подкреплена ещё более мелкими. Черви, многоножки и пауки прорываются из земли. Тучи мух и ос заполняют воздух, как дым. Уховёртки и жуки, даже блохи и клещи, что ездят пассажирами на крупных зверях, усиливают свой наиск укусов и досаждения. Алис стоит замерев, уставившись, перед ней словно сплошная стена из зверя, дерущегося со зверем, как будто она — Дарвин в пароксизме какого-то галлюцинаторного кошмара.

Я видала и постраннее; я видала и похуже. Но вот это вот — точно в первой десятке.

Крупные звери, однако, всё же начинают проталкиваться плечом вперёд, искусанные и ослеплённые, полуободранные и отравленные.

— Мира, уже скоро! — кричит Алис, сама не зная, слышит ли её Мира, где бы она не находилась.