Дети Раздора

16.1

Проверка реальности. Алис открывает глаза, слушает, втягивает воздух носом, пробует его языком. Её пальцы…

Копошатся в слизи. Она в соборе из оранжеватого геля, фантастически выстроенном вокруг задушенных скелетов деревьев. Насекомые, мелкие птицы и млекопитающие висят в желе, как созвездия или неаппетитные закуски — все мёртвые и частично сожранные. Нет, рассечённые: их части разложены, как на анатомической схеме. Свидетельство ужасающего любопытства. Всё непрерывно сочится вниз, струящееся движение ведёт взгляд, но всегда есть чему сочиться дальше, снабжая этот бесконечный ленивый водопад…

Миры.

Алис понимает, и её проверка реальности, любезно предоставленная Мирой у неё в голове, возвращается с зелёным светом. Да, абсолютно по-настоящему, как чудесно! — и разве это не самое неутешительное подтверждение из возможных.

Она встаёт. Скафандр пробит в добром десятке мест. Он попытался запаяться сам, но слизь уже внутри, вместе с ней. Она чувствует, как она скользко скапливается у её ступней, медленно ползёт по её коже. Никакой кислоты, никакой боли; пока что оно не пытается исследовательски её разобрать. Впрочем, оно и так уже в ней. Может быть, эта штука учится хорошим манерам, когда стоит на пороге у кузины.

— Мира, — говорит она.

В конце концов, оно с ней разговаривало. Если это было по-настоящему. Да: по мнению её внутренней арбитрессы, было.

Пол студенистого собора содрогается и вспухает грибом, так что там появляется что-то вроде стола, а также кочки, которые когда-то могли быть пнями, но теперь укрыты подушками из желе и служат табуретами. Пластичное здание собирает своё вещество, чтобы населить эти сиденья, но фигуры представляют собой лишь наплывы слизи, смутно похожие на согрбленные силуэты, наклонившиеся над столом или даже осевшие в позах отчаяния. Кроме двух. Одна — Мира, то есть собственное лицо Алис, — а другая… совершенно незнакомая Алис женщина. Обе полупрозрачны и медленно колышутся непрерывной дрожью.

— Алис. — Рот Миры, произносящий имя. Звук идёт откуда-то из смежной массы, приблизительно соответствующей тому, где она сидит.

Алис прикидывает, не стать ли ослицей и не нахамить ли, но она совершенно точно в милости у Миры. У нодианской сущности нет никакой нужды хитроумно обманывать её, чтобы спровоцировать неосторожный шаг. Так что она садится. Ощущение ровно настолько мутное, насколько она и ожидала.

— Они изуродовали моё тело, — грустно говорит Мира. — Больше, чем оно могло исцелить. Эта планета пытается меня уничтожить, а когда я пошла к людям, которые здесь живут и которые не от неё, они тоже попытались меня уничтожить. Между ними мне тело — потеряно. У меня была только глина этого места. И я…

По ней проходит содрогание, которое означает несколько больше, чем у обычного человека.

— Мира, кто это? — спрашивает Алис.

— Это Неко Касмар, — говорит Мира. — Я её съела. Я её пожрала. Я не смогла остановить себя. Я себя теряла, Алис. Я тонула в самой себе. И тут явилось это тело, а её люди со мной обошлись ужасно, а оно прямо тут. И. Я.

Алис встречается с Неко глазами. Разобрать выражение того, сквозь что видишь, трудно, но Неко не выглядит ни безумной, ни паникующей, ни отчаявшейся — просто печальной.

— Неко? — спрашивает Алис.

— Мы с Мирой поговорили, — говорит Неко.

Или голос из общего района её местонахождения, с интонацией и акцентом, не Мириными. Некоторые слова звучат как у людей из обнесённого стенами поселения. Если Мира захватила Неко, то Неко существует внутри Миры, и её можно вызвать и наделить полусамостоятельной жизнью. В культуре Алис это то, что люди делают по своему выбору, чтобы сохранить свои личности, возможно, навсегда. Но смысл — как раз в выборе.

— Мне жаль, — говорит она Неко.

— Мире тоже жаль, — говорит Неко. — Она помогла мне понять, что случилось. С ней. Со мной. — Волнообразное пожатие плечами. — Мне вообще не очень везло.

— Этот мир, — говорит Мира. — Он не даёт мне быть. Мне приходится сопротивляться, иначе он меня растворит. Он всё время находит новое оружие против того, как я устроена, а мне приходится дальше на него давить. Я… уже съела целую рощу. Я могу съесть лес. Я могу съесть мир. Каждый раз, как я одолеваю их меры, я расширяюсь. Это приятно. Я так много узнаю. Но всё то, что я узнаю, исчезает. Я этого не хочу, но не могу иначе, потому что стоит мне хоть на секунду перестать сопротивляться, он меня сотрет.

Для Алис всё это звучит как какой-то неточный букварь по видовой конкуренции.

— Мира, я не понимаю. Разъясни мне.

Всё соборное пространство вокруг них содрогается — то ли из-за этих невидимых войн, то ли от собственной досады Миры.

— Я сражаюсь, — говорит Мира. — С миром, но также с собой. То, что я по своей сути, здесь буквально расцветёт: всё это может стать нами, мной, нашим. Но мы обещали, что больше никогда. — Алис вздрагивает: потому что мы здесь — то самое, изначальное, то, что с Нода, только-только выучившееся понятию независимых сущностей отдельно от себя. Я откатываюсь назад, Алис, — продолжает Мира. — Мир не даёт мне того покоя, что нужен мне, чтобы стабилизироваться.

— Мира, — говорит Алис. — Мир? Что за… химический триггер, катализатор, что-то вирусное? Ковчег что-то сделал, чтобы всё тут разболталось, или люди Керн, или…

— Мир меня ненавидит, — плоско говорит Мира. — Я чувствую волны этой ненависти, разбивающиеся о мои границы. Ты не можешь себе представить.

Алис буквально не может.

— Мир не может ненавидеть, — слабо пробует она.

— А он ненавидит, — говорит Неко.

Алис косится на неё настороженно, — вдруг это просто марионетка более широкой нодианской сущности, но исходная личность, кажется, всё ещё здесь и владеет собой.

— Мира не понимала, пока не научилась этому у меня. Мир ненавидит. Мир любит нашу боль. Он пьёт нашу кровь. Мы её называем Жизнью. Жизнь — многолика, и у каждой её формы свой способ нам навредить. Они насылают на нас моры, губят наши посевы, поедают наши запасы. Они шепчут нам в уши безумие, разбивают то, что мы строим, и охотятся на нас в лесах. Если только мы не мучаем сами себя им на потеху.

— В смысле, это… суеверие, — думает Алис.

— Жизнь ждала наш корабль, так говорят Архивисты, — продолжает Неко. — Она напала на нас там, наверху, и загнала нас сюда, где мы могли стать её игрушками. Так было всегда. Мы сражаемся, потому что сражение забавляет тех, кто живёт в Жизни. Мы умираем, потому что и это их забавляет. Или мы кланяемся, и это их тоже забавляет. Им всё равно что, лишь бы можно было смеяться.

Алис открывает рот. Она думает про заросший корабль-ковчег на орбите. Ошибка колонистов, так они все считали, при негативном мнении Керн об этом конкретном цветке человечества.

— Растения там наверху — ждали ваш корабль?

Неко пустеет. По ней прокатывается волна. Алис использует понятия, несколько удалённые от родного опыта её местной, но Мира тут же, изнутри, поясняет. Осмысленность возвращается к её лицу.

— Так запомнили Архивисты, — говорит она. — Мир — это существо злобы, а мы — его жертвы.

В истории человечества, конечно, были религии, которые в это и верили, их вера была попыткой переработать безразличный космос. Но Неко говорит не об этом. Алис подозревает, что большинство её собратьев по Панвидовому сообществу сейчас просто смеялись бы над всем этим; но Алис пожила в достаточном количестве невозможных мест и научилась принимать аксиомы нереальности. Это по-настоящему. Неко верит, и Мира, которая и есть Неко, ей тоже верит.