Дети Раздора

15.6

Прошло много, много времени с тех пор, как она в последний раз слышала этот вызов. Одно из преимуществ, когда твой ум загружен в экосистему как в живого бога, это, вроде бы, что ты не оказываешься на дурацких совещаниях. В конце концов, друг другу им и говорить-то было почти нечего. После тысяч лет вот такой жизни. Она бы добавила «если это можно назвать жизнью», — только это она и была, и правда была. Жизнь и составляла всю сумму этого дела. Жить и умирать, размножаться, спасаться, кормиться. Бесконечная вечность мерзкого, скотского и короткого. У них не было совещаний, потому что они постоянно пытались друг друга убить. Не истребить, не «извести с лица мира». Просто регулярный процесс скотства по отношению друг к другу. Она сжирала Милнера, Дорчесон затаптывала её, Хартманд бросался на Дорчесон. Милнер плодился и расстилал своих грызуно-потомков по лицу мира, как чуму, и они все его убивали, чтобы не оказаться в пустыне без единой травинки. А Пил кишел везде, питался ими, жил у них в шерсти, жрал их дерьмо, и они его убивали везде, где находили. Но его было бесчисленно, как песка на пляже.

Честно говоря, каналами того искривлённого света, которые пионерски освоил Пил, в последние времена для меж-божественной связи почти не пользовались — так мало им было что друг другу сказать. А вот теперь Хартманд подавал голос, посылая свой рёв через всю планету так, что и травинку не избежит колыхания. Внимание!

У Котт было сильное искушение его проигнорировать. Когда он вообще говорил что-нибудь ценное? Только вот были эти появления. Гром шаттлов в воздухе. Что-то новое. После странно ясного предсказания Пила о переменах она подобралась поближе к стеблю, там, где нисходящие корни орбитального эпифита наконец коснулись земли. В биохимии, идущей вниз по этой трубе, действительно засекались новые сигналы, как он и говорил. Но и Хартманд, и Дорчесон там были заняты плотно, фокус их умов занимал значительную часть органической пропускной способности. Ей не хотелось попадаться им на глаза и во всё это ввязываться. А теперь, судя по всему, у них намечалось старое доброе заседание правления. Теперь будут какие-то ответы. Скука, скорее чем долг, её и втянула.

Они пришли, — сказал Хартманд им, через весь мир. Как я всегда и говорил. Мои люди.

Неожиданный галс с его стороны, как будто его сбросили до заводских настроек. Ведь после потери «Панкреатора» он свои пророческие проповеди про избранный народ больше не поддерживал. Как только пантеон обустроился на своих окончательных местах, он на эту тему весьма затих, потому что очевидно же было, что никто не придёт. Гери Хартманд — это имя, которым не заклинают. Его последователи на Земле были мертвы, как и все остальные. Он был забыт.

А вот теперь пришли гости. Волна данных развернулась в биосфере — скорее всего, переведённая в удобоваримое Милнером, потому что у самого Хартманда на подобное терпения не было. Гости на орбите, приткнувшиеся к Жизни так, будто не понимают, что она голодна. Что она — чудовище, которое сожрало своих создателей.

Корабль, с Земли, спустя очень, очень долгое время. Ей хотелось сказать: А что так задержались? Ей хотелось предположить, что это никак не могут быть люди из какой бы то ни было культуры, которую они бы узнали. Но это было неважно, потому что никого особо не интересовало, кто они — только что с ними делать. По этому вопросу у Дорчесон были Мысли.

Уничтожить их, — сошла её лавина. Отравить их, потравить их, раздавить их. Пришельцы. Гнусные паразиты. Мы разрушаем их корабль. Пусть подыхают в космосе.

Мы это, значит, делаем? — вставила Котт, наконец побуждённая к слову.

Милнер выпотел в экосистему ещё одну волну данных. Базовые инстинкты орбитальной Жизни уже привели её в контакт с их судном. Достаточно просто подтолкнуть, чтобы она принялась каннибализировать молекулярную массу для собственного питания. Мы все помним, как это в прошлый раз происходило.

Значит, мы просто собираемся их убить, — сказала Котт. Не то чтобы она была против самой идеи; но по-хорошему они бы, наверное, могли по этому поводу проголосовать, — соблюсти хоть внешний глянец процедуры. Если только вся эта посиделка была не просто поводом для Хартманда и Дорчесон позлорадствовать.

Ты там, Кен? — послала она по обходному каналу. Она чувствовала, как он роится где-то около них, полуоформленный и туманный. Ничего удивительного, когда пришёл призрачный ответ: Здравствуй, Киткат.

Истребить их, — настаивала Дорчесон. Пришельцев. Чужаков. По правде сказать, Котт не была уверена, не претерпела ли Дорчесон, как и Пил, какого-то трансляционного сбоя при загрузке в мир. Учитывая нрав этой женщины при жизни, сказать сложно. Она никогда не была большой поклонницей инцидентов.

Котт ожидала, что Хартманд согласится и у пантеона появится ещё один совместный проект. Последнее печальное упражнение в силе перед возвращением к бесконечному кругу «ешь, или будь съеден». Но вместо этого он сказал: Мы совсем не то делаем.

Некорректно сказать, что его слова встретила тишина, потому что мир и дальше визжал и стрекотал, ревел, скрежетал и трубил. Но все они ждали его пояснений.

Мы их гоним, — сказал Хартманд своим верным богам. Мы делаем их корабль непригодным. Мы направляем их сюда. Они уже идут. В страхе. В отчаянии. В нужде, в лишениях. Бедные путники, ищущие убежища. Новый дом.

Ты обезумел? — потребовала ответа Дорчесон. Всех, кто коснётся здесь земли, мы затопчем, пропорем.

Как хочешь, — небрежно сказал Хартманд. Но они и будут жить. Жить, умирать и размножаться. И знать нас.

Задумчивая пауза в тираде Дорчесон.

Зачем ещё они пришли, — спросил их Хартманд, — если не поклоняться мне? Нам. Они узнают нас. Они будут нас бояться. Мы — тьма среди деревьев. Мы — шёпот ветра. Мы — чумы в их животах. Мы — подкрадывающийся шорох за спиной у них на дороге. Мы — боги этого мира, и они будут нам поклоняться.

О, чёрт, — подумала про себя Котт, — он совсем спятил. Не совсем точная оценка, конечно, потому что при жизни этот человек был достаточно богат, чтобы его публичные безумства считались проявлениями гения. Потом, когда он загрузился в эту форму — ну да, у них тут вообще мир был безумный, разве нет? Но было одно, из чего он, как ей казалось, вырос — поиск обожания и порабощения масс. Однако, по всей видимости, доставка новой партии заблудших выбила его обратно в режим Великого Мужа. Только теперь он даже не муж. Он — божество, требующий надлежащего обращения от своих новых людей.

Боги бывают разные, если она правильно помнит свою мифологию. Приз за угадывание, каким из них будет Гери Хартманд, не полагается. Гром и кары, произвольные наказания и требования рабского поклонения. Кланяйся и стелись, повинуйся или страдай, за малейшее отклонение от моей воли — избыточная кара и ужас. Никакого бога любви и прощения тут не будет.

А остальные? Она о них подумала: их изъяны как людей теперь раздуты до убийственных капризов богов. Пил, с половиной ума и десятью миллиардами тел? А она сама? Разве она была лучше — прихвостень, придворная шутиха? Могла ли она по-честному сказать, что была бы более добрым демиургом?

По крайней мере — какое-то занятие. Пусть приземлятся, пусть живут. Пусть будут дети, которые будут бояться темноты, и учить своим страхам собственных потомков. Пусть будут дары. Пусть будут жертвы.