Дети Раздора

15.2

Изучать феномен Пила, не всполошив остальных, было непросто. По-своему непросто — не так, как если бы ей приходилось работать с Домусом и обычными компьютерными системами. Не надо было беспокоиться о шифровании и безопасности, чтобы держать любопытные пальчики Милнера подальше. Вместо этого ей приходилось прятать саму себя в необъятности мира. Ужиматься в незаметный узел из нескольких видов — так же, как это делал Пил, чтобы другие власть имущие её не засекли. Надеяться, что её собратья по божественности достаточно поглощены собственными играми, чтобы не заглядывать ей через плечо.

Была одна фундаментальная истина, которую они все принимали как данность. Неизбежно, вообще-то, учитывая, насколько они все были эгоцентричны. Что они — это они. Неделимые, отдельные особи, отделённые от всего остального творения. Великие Мужи и Жёны Истории, штучные и уникальные. Поэтому-то их так и коробило, когда во время Смыкания они начали натекать друг в друга. Смыкаться, так сказать, друг с другом. Чужеродные влияния вторгались на священную территорию их приватных мыслей и «я».

На гранд-биосферу, с которой они играли, они смотрели как на нечто, что лишь моделирует и обслуживает их умы, как на искусственный имплант, помогающий когнитивным функциям: посчитать тяжёлые суммы, разложить несколько воспоминаний в легкодоступном формате. Однако призрак Пила в этой органической машине сообщал ей, что там есть кое-что ещё. Это был он. Она его узнала. Здравствуй, Киткат.

Механическая загрузка человеческого разума в достаточно сложный компьютер была мечтой науки на протяжении поколений — и всё время держалась чуть-чуть за пределами достижимого. За целых двадцать лет до того, как Котт и остальные отправились в путь, когда она сама была ещё юниоркой, играющей в игру мировых медиа-манипуляций, прокатилась дикая волна ажиотажа: какой-то предшественник Хартманда, судя по всему, перевёл своё сознание в виртуальную форму. Большие фанфары, гигантские инвестиции, весь пакет хайпа. Как выяснилось, разумеется — надувательство. Запрограммировать систему вроде Домуса, чтобы она изображала конкретного человека, задача несложная; а тот прошлый капитан техноиндустрии, возможно, был не настолько индивидуален, как ему хотелось думать. Но какие-то подвижки всё-таки были, разве нет? Достаточно, чтобы допустить: да, это, возможно, реально сделать. Над этим, помнится, работала команда Керн, но Котт не убедилась. «Я» — это больше, чем узоры нейронов в мозгу. Это кишечник, и приливы крови, и тысяча разных гормонов, докладывающих тебе, что ты сейчас чувствуешь; микробиом пассажиров, предъявляющих свои требования и ведущих свои войны. Котт не считала, что компьютер — подходящая модель для человеческого разума.

А вот целый мир? Живой мир?

Работая с одержимой сосредоточенностью, она разбирала каждый выход раздробленного сознания Пила в экосферу Хартленда. Он прорывался только кусочно и рвано — ничего такого, с чем можно было бы вести разговор. Это всё, что она с этого получит?

Оказалось, что нет. Чем больше она его изучала — прикалывала к доске, клала под микроскоп, тем больше находила простора для более сложных ментальных образов в живой матрице мира. В конце концов, когда она внутри, она пользуется связями мира куда больше, чем собственным мозгом, и он моделирует её «я» безупречно. Проблема Пила была не в ограничениях системы, а в его собственной технологии. Он никогда не задумывал, что его сохранят вот так — засушенным цветком между страницами планеты. Он намеревался быть мёртвым. Только он не отключился от мира, умирая. Он погрузился в божественность последний раз, как человек с перерезанными венами, расслабляющийся в тёплой ванне. Он умер, и этот его отпечаток остался. В жуках — потому что как раз с ними он играл в конце. Так что всякий раз, когда эта линия прорывалась в мир, вот тебе и Пил — являлся себе, гримасничал и лыбился, пытался собраться заново из инструментария ограниченной сложности, каким являлись жуки. И может быть, если бы жуки захватили весь мир, что-то приблизительное к Пилу и правда сложилось бы, но, скорее всего, нет. Скорее всего — тот же упрощённый набросок, только нарисованный мелками покрупнее. В момент его смерти было утеряно слишком много информации.

А вот если она правильно к этому подготовится, она сможет удержать весь свой разум сфокусированным и полным внутри мира — в момент, когда привязь к телу оборвётся. Она сможет выстроить себе дом внутри мира — из тварей получше жуков; из сложной неврологии тех маленьких хищников, на которых она столько любви ниспослала. Она сможет построить в их бесчисленных взаимодействиях и обменах информацией модель самой себя — и в ней жить. Это может стать ею — тогда, когда это будет всё то, что от неё останется. Подготовка и точный момент, и она будет бессмертна и навсегда.

Хотела ли она жить вечно? Заслуживала ли она этого?

На второй вопрос у неё хватало самопознания, чтобы точно знать: нет. А на первый…

Да. Да, хотела. Вечно быть единственным божеством, ведающим планетой. Вся неоспариваемая биосфера — её, чтобы формовать и вести. Возврат в ту мельком увиденную нирвану, когда она была единственным богом, какого мир когда-либо знал, — опыт, который преследовал её с тех пор. Новый мир, новые люди. Возможно, технология; возможно, распространение в космос. Возможно, через сто тысяч лет Редина Котт станет богиней-царицей вселенной, и её разум и её биомасса будут на каждом обитаемом мире. Возможно, она даже вернётся, чтобы переделать Землю. Какие планы, какая слава — и всё существующее время, чтобы всё это вместить. Она станет той, кто закроет парадокс Ферми. Она нарисует своё лицо жизнью и звёздами, так, чтобы всякий глаз в бытии видел её красоту.

Посреди этой безудержной гиперболы она всё же остановилась и задала главный уместный вопрос — тот, что беспокоил её в отношении тех домашних экспериментов с компьютерной загрузкой. А это буду я? Как ей вообще это узнать? Когда шнур, ведущий обратно к её телу, будет перерезан, и это нуминозное астральное «я» полетит вольно, не будет ли потери качества? Не почувствует ли она себя уменьшенной? Не станет ли она чем-то не бо́льшим, чем тот бормочущий фантом, в который превратился Пил?

А альтернатива, простите, какая? Настоящая смерть. Определённое и полное прекращение бытия. Она не верила в загробную жизнь. Оставьте это тем безумцам, что вели на Земле войны в услужение той или иной апокалиптической догме. Выбор был: сбежать в ту модель самой себя, которую она может построить внутри биосферы, или умереть. Никакого, в общем-то, челленджа. Если то, что останется — просто маска её, которую жизнь планеты будет носить, то по крайней мере лицо на маске будет её. Забвение ужасно и окончательно, и его не переиграешь и не обманешь. Оно не сделает тебе никакого исключения, если ты ему улыбнёшься.

Я хочу жить. За любое качество жизни, какое предложено. Уж лучше проклятой душой в вечной муке, чем задутой свечой в никуда.

В следующие несколько дней интенсивного Смыкания она отладила план, выстроила модель. Сделала всё, что могла, кроме одного: испытать. Единственным способом сделать этот последний шаг было отправиться в путешествие без обратного билета. Её естественный мозг должен будет умереть, пока её сознание сидит внутри модели, внутри выбранных ею видов, внутри мира.

Оставался только один вопрос.

Что делать с остальными?