Дети Раздора

Комплимент, оброненный, как ложка сахара в бочку лимонного сока, снова удержал руки роботов. Из чего следовало, что Пил был не настолько не от мира сего, как желала внушить его манера. В его ярких глазах читалась бритвенная ясность, которой противоречило все остальное представление. И вот теперь он окончательно и бесповоротно втянул Котт в дело, за что она его нисколько не поблагодарила.

— Котт, — прорычал Хартманд, и она чуть ли не ощутила холодную металлическую хватку роботов у себя на горле. В голове размотались варианты. Все отрицать. Свалить на Пила. Свалить на Дорчесон. Свалить на планету. Не совсем ее способ обходиться с вещами. Она ухмыльнулась.

— Плато Восемь, — сказал Милнер. Его собственные исследовательские посты внизу брали бы пробы местной микрофауны, анализировали, категоризировали, отчитывались наверх автоматически. Постоянная рефлексивность. С корабля на берег, как выразился Пил. Система Домус координировала в реальном времени. Кибернетическая — в том смысле, что это была реактивная система, подстраивающая саму себя, все части которой находились в постоянном сообщении. Это-то и должно было предотвратить ровно такой безудержный мутагенный каскад, какой они наблюдали, потому что Домус принял бы меры, чтобы вернуть баланс планеты под контроль. Вот только Домус не поспевал. Крошечная сконструированная жизнь на планете все мутировала и мутировала, быстрее и быстрее, все сложнее и сложнее, и…

— Плато Девять, — хрипло сказал Милнер. — Это… это…

— То, чего мы хотели? — подсказал Пил.

— Вышло из-под контроля, — выплюнул Хартманд.

— Выключи это, — сказала Дорчесон. — Пока оно… пока оно… — У нее не было даже «пока». Там, внизу, планета бурлила переменами сверх всякой ее способности их предсказать.

— Ну так я не могу это выключить, — сказал Пил с таким видом, будто он был вполне разумным человеческим существом. — Оно нас больше не слушает.

— Оно слушает само себя, — сказала Котт.

Пил выбросил вперед костлявую руку, одним пальцем указывая прямо на нее.

— Умница Киткат.

— Что? — потребовал ответа Хартманд. Он видел ровно те же данные, что и она, но думать, как она, не мог. Из-за угла, задом наперед, вбок. Как Пил.

— Он встроил рефлексивность системы в сами организмы, — сказала она. — Он создал новую информационную петлю обратной связи внутри микробиома. Это не планета сообщает нам о том, что происходит, — это организмы переговариваются друг с другом. — Она принялась наспех сооружать таблицы и графики, пытаясь им это показать. — Говорят друг другу, что им нужно. Создают друг для друга ниши. Микрокосм претерпевает повторяющиеся скачкообразные переходы к нашим заданным целям, но регулируем не нами. Сам по себе. Как Дарвин под кислотой. Просто пробует что попало, пока что-нибудь не сработает, а потом делает это новой нормой и повторяет. По всей планете, будто триллион отдельных лабораторий ставят опыты. И всякий раз, как что-то приживается, оно раскатывается везде, где полезно, и они надстраивают дальше от этого.

— Но кто говорит им, что делать? — сказала Дорчесон.

— Это мы уже пробовали, — сказала ей Котт. — Именно от этого мы полдюжины раз получали мертвый мир. — Она глянула на Пила, который кивал, как мудрец, выживший из ума ровно тогда, когда мудрость всего нужнее. — Мы в его власти.

— Я не могу его убить, — простонала Дорчесон. Ее токсичная чистка лишь продолжала давать всему этому гнойному представлению новую путевку в жизнь.

— Я вижу усвоение кислородного метаболизма на пятьдесят процентов, — сказал Милнер, наделяя тарабарские слова чуть ли не запорной важностью. Котт выполнила в уме необходимый перевод. Использование кислорода было ключом, отпиравшим целый ряд энергоемких биохимических путей, но сам кислород был свиреп и не болтался просто так, не вступая в реакцию с образованием оксидов. Кислород был едок, смертный приговор для изначальных сконструированных микробов, которых в свой черед сменили бы новые творения, продвинься проект хоть раз так далеко. Но теперь он продвинулся — и маленькие пиловские труженики приспосабливались волнами, по мере того как встречали растущие уровни кислорода, отпертые их предшественниками.

Ей не нравилось чувствовать себя маленькой. Вероятно, никому из них не нравилось — учитывая, что вся их жизнь на Земле сводилась к тому, чтобы сделать себя как можно более великими и важными. Но прямо тогда Котт чувствовала себя и вправду крохотной. Она смотрела на рождение мира. Не обязательно того мира, какого они хотели, но мира. Живого мира. Миллиард лет микроскопической эволюции проходил у них на глазах. Эволюция как разумный процесс. Больше не их слуга, но все же каким-то образом работающий на их замысел.

Роботы оставались недвижны. Хартманд смотрел на дисплеи, и она видела, как откровения размывают даже его гнев.

— Видите? — восторженно спросил Пил. — Я спас мир. Я его освободил. Поздоровайтесь с нашей новой Землей.

Они стояли в молчании, все пятеро. Пожалуй, впервые с момента их прибытия никто не разорялся, не витийствовал и не вещал. Ждали, во что превратится этот мир, — потому что Землей он, черт возьми, уж точно никогда не станет.

— Мы — боги-творцы. Мы создали жизнь, жизнь, которая живет! — бессмысленно провозгласил Пил, вращаясь. Под ними планета набухала и расцветала, и Котт почувствовала, что их пантеон из пяти стал пантеоном из шести.