Дети Раздора

«Помни, это немодифицированные люди», — сухо замечает Керн. «По природе они жадны, агрессивны и мелочны». Что, по мнению Алис, вообще-то немного богато. ИИ изначально был ещё менее модифицированным человеком, будучи одной из старых терраформистов их старшего века. Керн смирилась с идеей ковчежных Людей — этого имени собственного с прописной буквы, снова, заражённых её нановирусом и ставших частью Панвидового сообщества портиид; но свои предубеждения против самих строителей ковчегов она хранит. По правде сказать, когда они прибыли в Мир Керн когда-то давно, они действительно пытались её убить и совершенно точно планировали истребить портиид, чтобы прибрать планету себе. Но то был другой ковчег и другие люди.

С одной стороны, обитатели этой планеты кажутся крайне взвинченными и не расположенными принимать её извинения. С другой стороны, Катон в них всё-таки стрелял — ну или рядом с ними. Катон, который бормочет себе под нос с тех пор, как они покинули частокол и двинулись дальше, к тому району, где им предстоит найти Миру. Или к району, что Мира заявила своим. Или, по итогам прежней разведки Керн, к району, который и есть Мира. Бормотание Катона — короткие двустишия себе под нос — или явно не себе, раз уж Керн скармливает Алис перевод — о том, что они отступают перед угрозой. Судя по всему, стоматоподскую честь куда лучше удовлетворило бы вскрыть стены поселения — просто чтоб было доходчиво. Катону кажется, что ему бросили вызов, и, как более сильная сторона, он обязан был обеспечить местным заслуженную взбучку. Ему кажется, что просто уйти — это неуважение и к ним, и к нему. К счастью, они не на корабле, так что своё капитанство он над ними особо не выпячивает. Никто из его спутников сейчас его бредни терпеть не станет.

— Всё здесь бросает нам вызов, — очередная его жалоба.

Требует битвы.

Оно противостоит. Не заметишь — пожалеешь!

— Это просто место, ещё одна планета, — говорит ему Алис. — Да, тут полно мерзких на вид зверей и неприветливых людей, но здесь чужие — мы. Надо себя вести прилично.

Катон продолжает выдавать маленькие хайку предчувствий, и она пытается его отключить в голове. Он намекает, что вся планета в лицо ему бросает вызов. Его движения становятся всё возбуждённее — зигзагами между деревьями, боевые конечности поджаты и готовы бить, глазные стебельки в постоянном движении. Алис хорошо знает: он считает её обузой, и прямо сейчас это мнение абсолютно взаимно.

За нами, разумеется, следят, — сообщают Портифабиан с её плеча. Робопаук довольно увесистый, но по подлеску и подноготному месиву корней ему было бы туго. К тому же он мог бы сойти за бесплатный обед какому-нибудь амбициозному насекомоядному. Портииды — очень большие пауки, но робот, стоя на земле, ей едва до колена.

— Тут какая-то мерзкая кошачья тварь всё время мелькает, — соглашается Алис.

Она вроде как кошка, вроде как ласка, вроде как обезьяна, и всё время выныривает на ветках, оскаливаясь на них полным ртом острых зубов. Достаточно крупная, чтобы задать Портифабиану взбучку, но скорее странная, чем опасная. Некоторые животные любопытны по натуре, и, может, что-то, что она несёт, пахнет для неё едой, но упорство у неё какое-то пугающее. Она охотно встречается взглядом с Алис, и когда это случается, слова Катона про вызов со стороны планеты кажутся не такими уж дурацкими.

Мы имеем в виду что нет вместо этого люди, — заикающимся строем выговаривают Портифабиан. Их искусственные лапки на секунду болезненно стискивают плечи Алис. Люди из поселения, — уточняют они.

— Тогда действие.

Мгновенный жест, что отсечёт

Досадное предательство.

Катон разворачивается на месте, и его пушки раскрываются.

— Нет! — кричат ему все хором. На мгновение стволы направлены на Алис — как на самую доступную мишень. Она едва не шагает вперёд, чтобы ему противостать, оказаться против пушек лицом к лицу. На долю секунды — от неосторожного шага в дальность действия его конечностей. В прошлый раз это плохо кончилось, а сейчас у неё под рукой нет целого корабля с медицинскими установками для раскроенной грудной клетки. Она упирает руки в боки с безопасной дистанции, полагаясь, что Керн переведёт ему этот язык тела.

— Им можно за нами приглядывать, — говорит она Катону. — Это их место.

Она действительно поворачивается туда, откуда они пришли, и кричит:

— Мы знаем, что вы там! Вы, разумеется, можете за нами следить. Только близко не подходите, пожалуйста!

«Как бы я хотела, чтобы это были нормальные отношения работодателя и работника», — язвительно замечает Керн, — «чтобы я могла всех вас уволить».

— Ну а что тогда? — требует Алис — у неё, у мира, у воздуха вокруг.

Она снова видит, как кошко-обезьяна ухмыляется ей сверху.

— И ты тоже отвали, — говорит она той. — У нас тут не самый лёгкий день, ясно?

— Ты и половины не знаешь, — отвечает та и юркает в листву, оставив Алис с открытым ртом.

Слова были не очень чёткие; аппарат, их произведший, не слишком приспособлен для речи. Но…

Оно заговорило. Она этого не говорит вслух — потому что нет, не заговорило. Явно не заговорило. Это она. Этот лес, эти твари, даже её спутники — всё окружено ореолом нереальности. О господи, у меня рецидив. Маленькая Мира у неё в голове твердит, что всё по-настоящему, но это лишь значит, что её вскрыли из кокона до того, как терапия была закончена.

Они продолжают путь, пока Катон не перешёл от взведённого курка к настоящей стрельбе. Или пока она сама не стянула с себя скафандр и не побежала голая в лес играть с феями. Вскоре они выходят к…

Мире.

Керн говорит, что это Мира. Только Алис из её лоскутной памяти это ничего знакомого не будит. Когда Алис в последний раз видела своего терапевта, Мира выглядела не так. Не как география.

Перед ними в лесу очень резкая граница. С этой стороны — всё, как они его знают, каким бы зловещим и негостеприимным оно ни было. С той — всё блестит. Свисают полотна слизи, похожие на мох; земля выглядит скользкой, покрытой водорослевой циновкой оранжевой сукровицы. Ничего живого там не движется. Ничего отдельного, по крайней мере, — потому что вся эта масса, кажется, идёт рябью и дрожью, хотя воздух совершенно неподвижен.

Катон напружинивается, и на секунду ей кажется, что он рванёт напролом; но перевод, идущий через скафандр, выдаёт скорее задумчивое Хм-м…

— Мира? — окликает Алис. — Это Алис.

Ей кажется, что она видит, как крохотные добавочные дрожи пробегают по свисающим складкам биологического материала, когда её голос по ним ударяет.

Портифабиан слезают по её ноге на землю. Приближаются к резкой границе. На стыке двух биомов — что-то вроде пены. Всё там как будто умирает. Растения, насекомые, мелкие грызуны. Прямо у них на глазах на это поле битвы бросается всё больше тварей. Алис видит, как граница смещается и колеблется в реальном времени: жизнь вокруг них отвоёвывает пядь, потом теряет, когда слизь наползает вперёд. В целом, ей кажется, Мира берёт верх — но битва идёт совершенно определённо. Что не имеет смысла.

— Алис.

Голос — искажённый, разбухший,  но её имя вылезает из него, как рука утопленника. В заражённой чаще пузырятся и лопаются жирные пузыри, а потом лицо. Растущее из мерцающих наростов на дереве, потом выпучивающееся наружу, скользкая масса собирается сама на себя, как ткань, чтобы придать ему объём. Лицо, фигура, её собственные черты. Проталкиваясь наружу, слепляясь, соскальзывая в бытие, на волнистую землю, будто рождается что-то нездоровое. У Алис сводит нутро, а в голове высокий, истерический припев: Оно во мне; оно во мне; оно во мне. Ей мерещится, будто она чувствует родственное шевеление у себя прямо в мозгу, при том что это совершенно невозможно.