Дети Раздора

Он оттолкнул Оннера. Собственная беспомощность перед лицом событий приводила его в ярость. Он пробился в шаттл, и они провалились вниз, в гравитацию и тьму, и в свет.

Вскоре после этого Бартилоу сказала:

— Пора.

Косимир упрямо посмотрела на неё.

— Ещё есть… — начала она, но Классицистка просто произнесла:

— Уже нет.

Она не думала, что эта женщина ведёт счёт, — но что ещё Бартилоу было делать? Сколько людей ещё можно вытащить из груза? Сколько шаттлов? Сколько топлива? Даже сейчас Оннер из шаттлового ангара сигналил всем кораблям снаружи оставаться на земле или разворачиваться.

— Ты сделала это, — тихо сказала Бартилоу на фоне басового гула масштабных обрушений и уходящей атмосферы. — Ты всех спасла.

Всех, кого можно было спасти. Далеко-далеко не всех.

— Сколько?

— Нет, — сказала Бартилоу.

— Сколько мы…

— Какая тебе с этой цифры польза? — резко перебила Классицистка.

Строгий учительский голос, который она где-то в себе прятала всё это время. Окно в то, кем она могла бы стать в мире подобрее. Хлопок линейки по столу. Ты слушаешь?

— Ты думаешь, Управление там, на Земле, аккуратно считало всех, кто не попал на ковчеги?

Бартилоу собирала инструменты, экраны, запихивала всё в наплечную сумку. Приостановилась, чтобы застегнуть застёжки корабельного комбинезона Косимир, словно матерь.

— Они посадили на корабль всех, кого могли. Всех, кого могли. Всеми это не грозило быть никогда. Теперь у тебя стояла та же задача — здесь, на дальнем конце пути, и ни в чьей вине этого не было. И ты сделала то же самое. Ты состязалась с чудовищем; ты спасла всех, кого мы могли достать. Ты, и пилоты шаттлов, и команда ангара, и Безопасность, и Инженеры сделали всё, чтобы каждый, кого мы разбудили, добрался до ангара, получил место при эвакуации. Ангар уже недолго простоит нераспечатанный. Мы обе видели сводки. Есть места тебе и мне. Есть места команде ангара и последним из Безопасности. И всё, капитан. Ты не обязана поступать благородно. Это было бы чистым потаканием себе. Как в "Семеро Хапуг".

У неё было и другое снаряжение. Не только корабельные комбинезоны, но и атмосферные скафандры со шлемами. Бартилоу заранее припрятывала полезные вещи по всему Командованию, ровно на этот случай.

Косимир позволила ей одеть себя в скафандр, проверяя сигнализацию систем на атмосферном скафандре, чувствуя, как защёлкиваются зажимы шлема.

— Ты Классицистка. Скажи мне, они были настоящие?

— М-м?

Бартилоу подала ей шлем, а потом позволила Косимир проверить свой скафандр.

— Семеро Хапуг. Или просто назидательная история?

— О, они назидательная история, — согласилась Бартилоу. — Но они и настоящие. В известном смысле.

— В каком?

— В том смысле, что «семь» — удобное число, чтобы держать в голове. Ставить памятник Одной Тысяче Семистам Девятнадцати Хапугам было бы, пожалуй, ресурсно-затратно.

Косимир моргнула. Она защёлкнула шлем; на визоре побежала строка. Связь на мгновение сбилась, потом включилась на хвосте ответа Классицистки:

— …ишком многие, чтобы спасти мир? Такие люди всегда перетягивают других на свою сторону. Они пускают корни, знаешь ли. — Дрожащий смешок. — Прорастают через все твои системы и структуры, выедают из них добро. Разлагают их. И если ты просто уберёшь тех, кто наверху, найдётся ребёнок, или наследник, или заместитель, вложившийся в это разложение системы, и он шагнёт в опустевшие сапоги. Так что, если хочешь убить многоголовое чудовище, нужно идти вниз по шеям, пока они не сойдутся в одну. Вот там и режь.

— Ребёнок.

— Ты думаешь, у плохих людей не бывает семьи? Ты думаешь, семья — не главный способ, каким плохие люди размножают свою мерзотность?

Бартилоу была такой неприметной женщиной. Старая учёная, тихая, скромная, застенчивая. А под этим — сплошная сволочность, кажется. С запасом на полдюжины капитанов.

Первое обесцвечивание лиан уже подкрадывалось из углов, между ними и ангаром, будто осень. Воздух у них ещё был, но с туманной взвесью частиц, и мог покинуть их в тот же миг, как они откроют следующие двери.

— Масштаб они приуменьшили, но не сам поступок, — добавила Бартилоу. — Так что все мы, вырастая, узнаём о Семерых Хапугах. Мзда эгоизму. А это значит, что здесь и сейчас — ты, и груз, и экипаж, и все остальные — поступили правильно. Спасли всех, кого можно было спасти. Никто не улетал на полупустом шаттле. Никто из экипажа не оставил свой пост, пока его работа не была сделана.

Соседний отсек, где Ключевой экипаж сидел и разговаривал о будущем, которого у них никогда не будет, весь копошился инвазивной растительной массой. Пластины стен потрескались, выгнулись из плоскости, выеденные. С потолка расцветали кричаще-яркие цветы, и змеиные лианы дрейфовали, как волосы утопленников. Ботинки Косимир были неуклюжи по такому полу — скребли по крошке и спорам, хрустели по стеблям. Следующие двери открылись с огромным и воющим вдохом, утаскивая весь их воздух в дальние пределы вселенной. Косимир напряглась в ожидании гигантских проеденных дыр в стенах, — но конструкция была цела, просто скомпрометирована невидимыми путями, через которые могла ускользнуть такая тонкая материя, как воздух.

— Почему оно не сожрало ещё всё до конца? — потребовала она, пока они пробирались дальше. Ей казалось, будто она спускается через круги какого-то растительного ада.

Канал Бартилоу открылся, но слова не пришли. Не сбой связи. Косимир увидела лицо женщины — бледное, напряжённое. У Классицистки была теория, но не настолько разумная, чтобы её озвучить.

Они пробились в шаттловый ангар — из тяжело потрёпанных зон в почти-нормальность, в сердце спасательной операции. Один шаттл ещё оставался, и человек махал им фонарём; по комбинезону было видно — Инженерия.

— Илшир на борту? — Косимир пробила голос через динамики скафандра, пока они с Бартилоу торопились к нему. Инженер посмотрел на неё пусто.

— Илшир, — сказала она. — Ваш шеф?

— Он пошёл помогать Науке, — глухо сказал инженер. — Он не вернулся.

— Науке? Хиерон?

Косимир оглянулась на Бартилоу. На лице у Классицистки всё ещё была та жёсткая сволочность. То, что она знала и не сказала.

— На борт, капитан, — сказала она.

Тогда в Косимир поднялось сотня всего. Слова, планы, надежды, ложь, безрассудство. Героизм — продукт всего этого, смешанного в правильных пропорциях. Она была капитан. Они были её экипажем. Они были её друзьями. Они были людьми в её жизни, которых ей нужно было увидеть снова. Она возьмёт оружие и инструменты. Она пойдёт биться с чудовищем, которое ест её корабль. Она найдёт своих товарищей. Она…

— Ты нужна им на планете, — сказала Бартилоу.

Ставя себя капитаном при капитане — той, кто отдавал жёсткие приказы женщине, которая отдавала приказы. И тут у её локтя оказался Оннер — тот самый, которому Киеравен дал свои собственные распоряжения. Которые она, как капитан, могла бы отменить, — но не отменила.

— Мы потеряли связь с обоими. Связь корабля вся в дырах. Они далеко за линиями. Мне жаль.

Бартилоу физически стала у неё на пути. Старая женщина, для Косимир было бы легко отодвинуть её плечом. В инженерном сердце своём она была тем, кто натаскан делать, а не сидеть на командной позиции. Но это был не тот пост, который дали ей на корабле. Не то кресло, которое Олумо подогревал для неё, к которому её готовила Ханной из Управления. Иногда играть в героя — эгоистичный путь, ровно как и хапать.