Дети Раздора

12.3

Невыносимо было то, что они стали жертвами собственного успеха. Несмотря на сны Котт о том, что у них всё это отнимут, возможно, именно это они по-настоящему и заслуживали.

Четверо их, как боги. Более неудачно рождённого пантеона древнее человечество никогда не измышляло. Каждый теперь был отдельной точкой в этом живом небосводе — двое на смене, двое вне. Ровно достаточно места для пары божеств в мире, чтобы творение не чувствовало себя стеснённым. Как научили последние дни Пила, Котт проживала свою урезанную божественность внутри своих избранных существ, и потому знала немного уединения. Она соперничала со священными зверями других, работала над расширением своего влияния и защитой своего надела.

Планета продолжала процветать. Не Землёй. Никогда не Землёй, но околоземной, приближённо-земной. Нечто, как переменчивый монстр, что мог носить содранную кожу Земли поверх своей уродливой рожи и улыбаться. Концепция «зловещей долины», применённая к целому миру.

Жуки, иногда, всё ещё. Возвращающиеся узлы гигантских, дурно эволюционировавших насекомоподобных штук, самопроизвольно возникающих из всей той запутанной сложности, что они встроили в систему. Но они все объединялись, чтобы жуков затоптать, так что это не было проблемой. Не жуки собирались их убить. Мир внизу, с жуками или без, вёл себя хорошо. Пациент ожидал выздоровления. Они всё продолжали говорить о том, чтобы от него отсоединиться. Дать своей явно неестественной, но природоподобной планете сделать несколько шатких шагов самостоятельно. Раньше, когда её оставляли её боги, это заканчивалось плохо, но те деликатные дни миновали.

Время шло...

О Боже, какое время. Полночные куранты были ещё наименьшим из этого. Строка, что Котт помнила, из пьесы, что уже давно стала антикварной, произносимая двумя очень разными способами. Они слышали куранты в полночь, в затянувшихся празднествах в честь собственной силы и собственной значимости. Они слышали куранты в полночь, потому что было темно и холодно там, в космосе, и они были стары, стары, стары.

Котт знала, что не может полагаться на часы на борту «Панкреатора». Часы, что встали намертво и были обнулены со временем, когда явился вирус с Земли. То, что возникло им на замену, было, как и всё остальное, подделкой. Замещающая система, наполненная жизнью, оживляемая усиками прожорливой биоматерии. Кто может сказать, что живая ткань их корабля вообще способна отсчитывать время? Человеческий опыт этого четвёртого измерения дико субъективен, не так ли? С чего бы опыт их создания должен быть лучше, этой гноящейся, булькающей жизни, что расползлась по всему трупу «Панкреатора», и марионеточила им изнутри? Сколько времени прошло? Она была глубоко расстроена тем, насколько глубоко она была расстроена, обнаружив, что разные системные часы, некогда объединённые под спокойной осанкой Домуса, вели разное время. На дни. На месяцы. На годы.

Годы прошли с тех пор, как умер Пил, даже по самым уступчивым часам. Годы прошли, и потом ещё несколько неопределённых промежутков времени, с последнего отчаянного голоса с Земли. Что означало, разумеется, что несколькими десятилетиями раньше того, Земля и все её многочисленные вещи умерли. Все её чудеса, её машины, её искусственные умы. Все те многочисленные-многочисленные люди, чьё существование зависело от этой пирамиды сложности. Чтобы получать еду. Чтобы исцеляться. Чтобы быть в тепле или в прохладе. Чтобы жить. Чем была Земля сейчас? Даже если это было что-то жизнеспособное, это не имело значени, потому что Котт и её собратья никогда не собирались туда возвращаться. И никто не собирался прибывать сюда с Земли. Хартманд всё ещё говорил о них, иногда, этих воображаемых колонистах; Котт всё ещё видела апокалиптический сон. Пробуждаясь, она знала: Хартманд безумен, и никого нет.

Их было четверо, пока они не умрут. Теперь они собирались умереть, и, если посмотреть на это так, может быть, это было не так уж и плохо в конце концов.

«Панкреатор» отказывал. Не системы, что они старательно восстановили до работоспособности, переизобретённые жизнью и бесконечной изобретательностью её направленной эволюции. Эти системы жили — буквально. Они собирались их всех пережить. Отказывал им сам «Панкреатор», после всего того неисчислимого времени, тех лет.

Каюта Пила, где он умер, опередила события. Буйное изобилие жизни, вырывающееся из каждого шва, приподнимающее обшивку стен, панели пола. Сама разнузданная плодовитость. Это было не просто игра Пила в адвоката дьявола с биосферой. Это было будущее. Они, в конце концов, были безумными учёными, что создали монстра, пусть даже комиссионно. Такие вещи всегда идут только одним путём.

Не споры и не болезнь, даже. Не какой-нибудь едкий токсин, просачивающийся в их воздух или воду. Не ходячие монстры-мухоловки, отрывающиеся от корней, чтобы охотиться на человеческую добычу. Не капсулы, раскрывающиеся, чтобы извергнуть симулякры их создателей, слизкие и обнажённые, моргающие в зеленоватых, лучистых луковицах, что выросли там, где были огни корабля. У этих вещей, чувствовала Котт, было бы достоинство.

Это было просто жизнью, делающей жизненные вещи; растениями, делающими растительные вещи. Тем способом, каким корни ломают камень и коробят сталь, не внезапной животной силой, а растительной настойчивостью. Просто никогда не останавливаясь. А там, снаружи, за пластиком и металлом, и теми неудобными стенами, было... ничто. Ничто, что жизнь внутри «Панкреатора» жаждала встретить.

И тогда она умрёт. Разумеется, умрёт. Потому что, как ни звучит обычно поговорка, вакуум ненавидел природу. Жизнь умрёт и заберёт их всех с собой.

Круговой коридор корабля был джунглями. Стены выпирали и цеплялись усиками, покрывались слоями лишайниковых наростов, распираемых плодовыми телами, что извергали ещё больше жизни. Система, что циркулировала их воздух, служила вектором опыления, и разносила чудесно эволюционировавшие крылатые семена, чтобы распространять каждый новый штамм мутантной ботаники. Когда Котт там ходила, ей приходилось нагибаться под ветвями, высоко переступать через паучьи корни. Кое-что из этого не просто сидело. Кое-что двигалось. Были семена, что тратили свою запасённую энергию, прорастая волокнистыми ногами, чтобы себя перемещать. Были лепестки, что платили похотливые визиты другим цветам, даже другим видам, мир был поликулой взаимодействующих наследственностей. Растения «Панкреатора» решили: раз им не хватает подвижной жизни, они её переизобретут. Целая экосистема, уникальная для корабля, но всё ещё обменивающаяся постоянным богатым потоком информации с миром внизу.

Большинство их индивидуальных кают, складских помещений, рабочих пространств, были теперь непроходимы. За исключением каюты Милнера, чья дверь была заварена, потому что там уже поддалась внешняя обшивка, и опустошила его личное пространство в холодную пасть вселенной.

Всё это пойдёт по тому же пути, знала Котт. Только вопрос времени, этой эфемерной вещи, что они больше не могли достоверно измерять.

Она хихикнула из-под противоспоровой маски. Зная, что маска была чисто психологической пользы, потому что споры были в воздухе всё время. Все они вдыхали их... время, годы, уже более десятилетия. Время, всё больше проводимое в Смыкании, потому что, когда ты был Богом, эти глупые страхи забывались. У тебя был целый мир, способный заполнить пустоту в твоём сознании, и только остальные, с кем можно было им поделиться. Требовалась очень оживлённая биосфера, чтобы смоделировать расширенные мысли от двух до всех четырёх богов, но там, снаружи, было много всего. Сложность на сложности, биомы на биомах, ниша в нише в нише. Они построили себе величайшую игровую площадку, о которой только могли мечтать четыре безумные и привилегированные человеческие души, и это стоило им жизни, но Котт не стала бы менять это ни на что. Она была на двадцать пять процентов Богом. Кто бы после этого вернулся в бедную Редину?