Дети Раздора

12.1

Хартманд хотел выбросить тело Пила в открытый космос. Дорчесон говорила о том, чтобы его сжечь, хотя настаивала, что кто-то другой должен придумать логистическое решение того, как они могли бы это осуществить. Милнер едва отреагировал — ни на труп, ни на смерть этого человека. Никто не скорбел.

Котт ожидала, что это их каким-то образом сблизит. Идея того, что близость смертности, зеркало их собственных хрупких человеческих жизней, могла бы, вообще-то, вытянуть какую-то человеческую порядочность из её собратьев. Маленький огонёк, который нужно вынуть из-под столь большой корчаги. Но огонька не было, и она не была вполне уверена, почему она ожидала хоть какого-то.

Уж чего она точно не ожидала, так это того, что горе поднимется в её собственной груди. Она ведь буквально была там с тупым предметом и полным намерением убить сволочь самой. Лицемерно с её стороны переживать его утрату, а не просто досадовать, что он её опередил. И всё же — да. Кен Пил был мёртв. Её сообщник, наставник и мучитель. Полноценный социопат, что в любом другом обществе был бы изгнан как дьявол, если бы не прятался среди такой стаи злобных мерзавцев, что его недостатки казались почти что милыми чудачествами.

Значит, она была единственной скорбящей на похоронах. Она нашла складское помещение и втащила его окоченевшее тело туда, он весил почти ничего, потрясающе мало от него осталось, чтобы смерти было чем поживиться. В маске, в перчатках, укутанная в защитный комбинезон, она отрезала куски от буйного биологического нароста вокруг его терминала. Всасывающим шлангом она вычистила воздух его каюты от спор. Она бросила всё то гниющее месиво, что собрала, вместе с его трупом, и потом запечатала дверь. Она выбрала место диаметрально напротив командного узла, а остальные трое в эти дни едва ли куда-нибудь ходили. Никто не найдёт. Пил будет переварен собственными созданиями, что было и справедливостью, и почестью разом, насколько он заслуживал того или другого.

Она сказала остальным, что тело позаботилось о себе, и никому даже не хватило интереса, чтобы спросить.

После этого она подключилась к системе через его терминал и терпеливо изучила, чем он занимался. Как единственный посетитель его погребальных обрядов, было только справедливо, чтобы она была и единственным бенефициаром завещания. Возможно, он нашёл какой-то тонкий способ взаимодействовать с биосферой, доступ через чёрный ход, которого никто больше не обнаружил. В этом ведь и была мечта. Испытывать ту чистую божественность, как она испытала её в первый раз, незапятнанную нахлёстом других. Как будто они с остальными тремя передавали по кругу бутылку, уже более чем наполовину полную слюны, к тому моменту, как она доходила до неё. Вот во что деградировала её славная божественность, из той первой ничем не стеснённой славы. Каждая часть мира, которой она сейчас касалась, была уже засалена отпечатками пальцев других, зловонна их дурным дыханием и запахом из-под мышек, липка от их пота. Едкие выделения их личностей, как мусорные соки, маринующие её бедный мозг. Точно так же, как они не осознавали, что Пил капает свой яд им в уши, возможно, Пилу, в свою очередь, не приходилось жить, вымоченным в растворе их жёлчи. Он ведь был Кен Пил. Безумный химик, с собственным мозгом в качестве пробирки. Если бы кто-то и додумался до кусочка выдающегося гения, то это был бы он.

Он ограничивал свою деятельность узким набором видов, обнаружила она, используя жуков как свой планетарный терминал для инженерии мира. Разводя их, как набор инструментов. Жуки, чтобы пожирать, жуки, чтобы опылять, и жуки, чтобы выделять химикаты, что действовали бы на более широкую экосистему. Пил с его фармацевтикой, пытающийся устроить целой планете натуральный бэд-трип. Жуки расползлись, чтобы исполнить его волю, но Пил с ними не пошёл. Пил просто сделал из себя петлю внутри этого набора видов, и использовал их как свой интерфейс с миром. Никто больше не хотел иметь дела с жуками, так что никто больше его там не нашёл, не почувствовал прикосновения его омерзительных антенн.

Должно быть больше, чем это, Кен. Он ведь действовал на мир. Он использовал световой код, что разработал Милнер, чтобы распространять свои команды через живую систему. Она это видела. И всё же никто больше его не замечал. Ни того старого невыносимого смешения воль, ни мерцания Кена Пила за работой, исходящего от тех частей биосферы, что он населял. Он, их пятое божество, был идеальной пятой колонной.

Это всё было как на ладони, но она долгое время не могла увидеть. Иронично, потому что именно так и работал его маленький финт. Другой свет. Невидимый свет, которого она и остальные не искали, и который обычные чувства фауны Хартленда не могли зарегистрировать. Даже не инфракрасный или ультрафиолетовый, что многие животные могли улавливать; команды Пила были закодированы в сдвиги поляризации света, которым все остальные пользовались. Целое богатство информации, сидящее верхом на их собственных командах. Свет мог кодировать намного больше данных, чем просто «выключено» и «включено». Милнеру это в голову не пришло, но Кен Пил всегда отличался нестандартным мышлением. Он взял код Милнера и доработал его так, что тот воплощал его желания, не вызывая ряби в биосфере. Она осознала, насколько большим влиянием он обладал, только после того, как его не стало, а остальные высвободились из назойливого болота его мыслей. Если бы все они сломались, потеряли надежду, отказались от себя и от мира, направили «Панкреатор» прямо в звезду — это была бы победа для Пила. Это было секретное оружие, что он ей оставил. Только оно было не для Котт. Она хотела жить. А для этого ей были нужны остальные, как дополнительные руки к насосу.

Вместо этого она надела свою самую яркую улыбку и вернулась в командный узел. Там объявила, что сделала поразительный прорыв в том, как они могут использовать код Милнера для управления планетой внизу, и разве не была она ужасно умна? Средство, которым они взаимодействовали с миром, разрабатывавшееся шаг за шагом, по мере того как случались кризисы, достигло своей окончательной, совершенной формы. Она ничего не сказала о Пиле, и никто из остальных даже не упомянул его снова.

С Пилом, больше не действующим как пятая колонна внутри биосферы, их царствование в качестве хозяев мира наконец началось всерьёз. По двое разом, давая друг другу пространство, сигнализируя о своих движениях. Хрупкое перемирие, что продливалось, потому что у них не было другого выбора, кроме как работать друг с другом. Каждый из них так же важен, как и остальные. Никакого Номера Один или Номера Два. Кто-то, наконец, нашёл способ, думала Котт с ухмылкой, оскопить эго Хартманда. Четверо их — уцелевшие — чокались тостами за усилия друг друга, а мир внизу процветал. «Панкреатор» жил, и, живя, воспроизводил мёртвые функции, что означало, что и они тоже жили. У них впереди были долгие жизни божественности. Каким же дураком был Пил, так вот укоротив свою. До того как она это сделала бы за него. Но эту часть истории она собратьям никогда не рассказала, так что она была вырезана из мифологического цикла. У неё было всё, чего она хотела, и ей даже не пришлось запачкать руки.

Всё было хорошо, тщательно ограниченный ломтик рая. Как наверху, так и внизу. И жили они долго и счастливо. Конец, без заключительного аккорда, без эпилога, и, с учётом задействованных лиц, уж точно без морального послания.

Прошло много времени, прежде чем всё рухнуло, но даже если «долго и счастливо» оборвалось так внезапно, само «счастье» к тому моменту уже давно умерло.