Дети Раздора

Почему бы, в самом деле, после всего этого времени, не убить Кена Пила? Разве она всегда не собиралась?

Идея остановила её ровно тогда, когда она отступала обратно в коридор. И когда паучье-палочная фигура Пила подошла к двери, она сбежала, вместо того чтобы с ним столкнуться. Но идею она с собой унесла.

Она играла с этой мыслью следующие сорок восемь часов. Два дня, две ночи, только вот ночей не было. Некоторое время у них были только ночь и лампы. Однако несусветная биологическая кондитерская, расползшаяся по всему «Панкреатору», вернула творению свет. Прозрачные панели искусственного освещения светили на неё сверху, растрескавшиеся и затенённые очертаниями плети и корня. Живое подчиняло себе функции неорганического, пожирая и замещая. Глядя сейчас вверх, думая о том, что растёт прямо на коже Пила, она понимала, как всё это ужасно. Они жертвовали самой субстанцией своего корабля тем чудовищам, что сотворили. Некая странная инверсия Сатурна, пожирающего своих детей.

Убить Пила.

Идея, которую она лелеяла с самого первого раза в кресле. Она была ему должна. Она клялась, что с ним расквитается. Он всегда был ровно настолько полезен, чтобы его держать при себе. Но теперь он был активной проблемой: токсичный, септический, никчёмный. Горький Пил.

Она никогда прежде никого не убивала. Даже не заказывала никого в чём, она чертовски точно знала, были повинны и Хартманд, и Дорчесон. Она рушила карьеры и жизни рассудительным сливом или сокрытием информации, конечно. Это не одно и то же. Даже если те люди недолго жили после того, как их тайны вылезали наружу. Это была просто помощь. А это будет убийство.

Она удивительно долго набиралась решимости — обдумывала способы, переживала внезапные приступы угрызений совести, когда ей хотелось всем во всем признаться и сбросить с себя бремя ответственности за свои поступки. Но почему-то решимость наконец покончить с Кеном Пилом не покидала её, и в конце концов она поняла, что это потому, что таким образом она наконец-то что-то сделает. Достигнет чего-то. Пил был прав. В отсутствие остальных представителей вида то, чем они здесь занимались, действительно казалось бессмысленным: сегодня они боролись, чтобы завтра снова бороться. В этом экзистенциальном вакууме мысль о том, чтобы действительно сделать какой-то необратимый шаг, становилась всё более насущной, пока её тяжесть не стала неизбежной.

Потому что оно там. Старое оправдание безрассудного действия.

Она нашла ломик. Большой, тяжёлый инструмент, предназначенный для использования роботами. Ей нужны были для него обе руки — но это ничего. Пил был худ. Он был стар. Она не думала, что он выиграл бы у неё в дуэли пощёчинами.

Она собиралась дать ему шанс, вот что она сама себе говорила. Отсоединить от биосферы, переместить его омерзительный заплесневелый труп в командный узел. Отмыть. Реабилитировать. Она собиралась поставить ультиматум. Если он засмеётся ей в лицо, откажет ей, идиотически заулыбается и отвернётся, тогда она...

Успокаивающий вес тяжёлой перекладины. Предвкушение того, как это будет выглядеть, ощущаться, звучать, падая поперёк его яичной скорлупы черепа. Ужасно, травматично, удовлетворяюще.

Она чувствовала, как у неё ускоряется сердце, даже на полпути по коридору к его каюте. Ладони были потными на металле лома. Что, если она его выронит? Есть ли что-нибудь более жалкое, чем неудавшийся убийца?

Что, если она его убьёт, — а он не умрёт? Что, если она почувствует, как этот фарфоровый череп поддастся под весом перекладины, но то, чем он стал, даже не отметит утрату? Просто повернёт эту разбитую массу на неё, с глазами, всё ещё поблёскивающими злобной дядюшкиностью, даже после того, как глазницы будут раздроблены. Какая же кошмарная грибная штука расцветёт из трещины?

Теперь она была уже у дверного проёма. Внутри был мрак, за исключением нескольких люминесцентных дождевико-подобных луковиц. На ней снова была кислородная маска, и она пожалела, что не взяла защитных очков. Пёрышки органического дрейфа в воздухе кололи ей глаза.

— Кен? — позвала она. — Выходи поговорить со мной. Так дальше нельзя.

Правда, что она стала бы делать, если бы он попросту подковылял к двери, она не знала. Спрятать лом за спиной, как мультяшный персонаж, застигнутый на месте преступления?

Он не подошёл. Он не ответил. Тусклое сияние внутри показало его у терминала. Снова в мире. Устраивает проказы.

— Проклятье, — сказала она, услышав, как её голос сорвался. Она сделала шаг внутрь. — Кен? — Но его ум будет далеко, в живой планете. — Да чёрт побери. — Она пробиралась по неровному полу, чувствуя, как пластиковые плиты чавкают и поддаются под давлением её ноги, от живой материи, вылезающей из-под них. — Кен!

Он был просто раскинувшейся марионеткой, руки и ноги под странными углами, висящий в перевязи, прорастающий яркими, болезненными наростами. Больше нигде на «Панкреаторе» такого не было. Он культивировал эту дрянь, поощряя её расти вокруг себя. На себе. Не мудрено, что он сошёл с ума. Это будет милосердием. Как усыпить бешеное животное.

Его глаза были закрыты, голова закинута назад, как будто в экстазе от того, что портит всё, что ещё осталось во вселенной.

Её руки судорожно сжались на ломе. Она чуть не выронила его. Когда она снова произнесла его имя, оно вышло как хрип, из полости маски. Позволив оружию болтаться на одной руке, она протянула другую и схватила его за плечо.

Оно было холодным. Оно было твёрдым, как дерево. Она встряхнула его, и всё его окоченевшее тело качнулось, лицо запрокинулось до самого верха, чтобы уставиться на неё вверх ногами. Его рот сложился в странно безмятежную улыбку, а нечто вроде бородавчатого цветка выросло из одной глазницы.

Она вскрикнула и дёрнулась назад, а перед ней замерцал экран. Лицо Пила, каким она его знала. До плесени. До всего этого. Спроецированное в синем сиянии на спорах, так что части его постоянно танцевали.

— Привет, Киткат, — донёсся простреленный статикой симулякр его голоса. — Полагаю, это должна быть ты. Кто ещё пришёл бы проверить, как я?

Она остро ощутила вес её предполагаемого орудия убийства, тянущий её за одну руку. Ныне излишний инструмент. Все её колебания насчёт этого поступка сделались бессмысленными.

— Прости, что мы поссорились, — сказал записанный голос Пила. — Полагаю, ты рассказала остальным, как всегда делаешь.

Она не рассказала.

— Уверен, они полны решимости меня остановить. Но я не доставлю им такого удовольствия.

Говоря с ней, как будто она была его последним союзником в мире, а не его несостоявшимся палачом.

— Я выхожу пораньше, впереди толпы, — продолжал он. — Потому что у нас нет будущего. Всё, что мы можем сделать, это разрушить эту довольно чудесную вещь, что мы создали. И мы её разрушим. Потом мы умрём, испортив её, как мы всё портим. Я этого видеть не хочу. Так что, если ты не позволишь мне защитить её от всех вас, тогда я просто откланяюсь. Безболезненно, даже, скорее, приятно, но окончательно.

Теперь Котт видела, что у него была серия трубок, ведущих в разные сосуды на одной руке, тянущихся из буйной мешанины жизни и разложения, что пожрала его терминал и стену. Вот тебе и Пил, всегда с самыми последними дизайнерскими препаратами. Вероятно, он подобрал дозировку и состав идеально, и умер легко. Но умер он, определённо.