Страница 99 из 192
Первоначально Мендельсон не претендовал на какой-либо особенный еврейский вклад в просвещение, ему просто хотелось получать удовольствие. Но он был вынужден выступить со своими еврейскими убеждениями, поскольку повсюду среди неевреев он встречался с незнанием и пренебрежительным отношением к иудаизму. Традиционный нееврейский мир говорил: прижать евреев или выгнать. Просвещенный нееврейский мир говорил: как нам лучше помочь этим бедным евреям перестать быть такими еврейскими? Мендельсон же отвечал: пусть у нас будет общая культура, но позвольте евреям оставаться евреями. В 1767 году он опубликовал книгу «Phaedon», построенную так же, как диалоги Платона и посвященную проблеме бессмертия души. Во времена, когда культурные немцы продолжали, как правило, писать полатыни или по-французски, а евреи – на иврите или идише, Мендельсон вслед за Лессингом стремился сделать немецкий язык средством интеллектуального общения и использовать его огромные возможности. Сам он писал на нем весьма изящно и украшал свой текст не столько библейскими, сколько классическими намеками и ссылками – особенность маскиля. Книга была дружелюбно воспринята среди неевреев, однако форма реакции несколько расстроила Мендельсона. Даже его переводчик на французский снисходительно объявил в 1772 году, что книга замечательная, если учесть, что написана она человеком, «рожденным и выращенным нацией, которая загнивает в своем вульгарном невежестве». Умный молодой швейцарский пастор Иоган Каспар Лаватер высоко оценил книгу и написал, что автор явно созрел для обращения, предложив Мендельсону публично защищать свой иудаизм.
Так получилось, что Мендельсон не по своей воле оказался вовлечен в защиту иудаизма с рационалистических позиций, или, точнее говоря, в демонстрацию того, как евреи, сохраняя преданность основам своей веры, могут стать частью общеевропейской культуры. Эта его деятельность стала многогранной. Он перевел Пятикнижие на немецкий язык. Он старался пропагандировать среди немецких евреев изучение иврита – в противовес идишу, который он презирал как вульгарно-аморальный диалект. По мере роста своего престижа он обнаружил, что участвует в битвах еврейских общин с нееврейскими властями. Он выступал против изгнания евреев из Дрездена и новых антисемитских законов в Швейцарии. Он решительным образом возражал против распространенного обвинения в том, что еврейские молитвы являются антихристианскими. В интересах светских властей он разъяснял еврейские законы в области брака и присяги. Но, представляя, с одной стороны, иудаизм окружающему миру в самом выгодном свете, он стремился, с другой, поощрять изменения, которые помогли бы иудаизму избавиться от неприемлемых черт. Он осуждал институт гарема, особенно в свете охоты на ведьм против шаббатейцев, которая происходила в Альтоне в 1750-е годы. Он придерживался той точки зрения, что в то время как государство есть общество принуждения, основанное на социальном контракте, все церкви есть явление добровольное, основанное на убеждении. Человека не следует ни загонять в них, ни изгонять оттуда против его воли. Он считал, что лучше всего покончить с отдельной еврейской юстицией, и выступал против тех либералов-неевреев, которые настаивали на государственной поддержке еврейских судов. Он призывал покончить со всеми преследованиями и дискриминацией евреев и говорил, что верит в то, что так и будет, когда победит здравый смысл. В то же время он считал, что евреям следует расстаться с привычками и практикой, которые ограничивают разумные свободы человека, и в особенности свободу мысли.
Мендельсон, конечно, ходил по канату. Он боялся свернуть на дорогу Спинозы и переживал, если его с ним сравнивали. Боялся он и вызвать гнев христиан, если в своих публичных попытках защитить иудаизм он как-либо заденет христианство. Дискутируя с Лаватером, он указывал на опасность спора о том, что составляет кредо подавляющего большинства, и добавлял: «Я принадлежу к угнетенному народу». На самом деле он считал, что христианство гораздо менее рационально, чем иудаизм. Он всегда старался сохранить мост, соединявший с просвещением, и не утратить контакта с большинством верующих евреев. В итоге он пытался быть «всем для всех». Очень нелегко связно изложить его взгляды так, чтобы они не казались противоречивыми. Он следовал Маймониду, утверждая, что правоту религии можно подтвердить здравым смыслом. Однако в то время, как Маймонид желал подкрепить рациональную правду ссылками на Откровение, Мендельсон предпочитал обходиться без оного. Иудаизм – не религия откровения, а закон откровения: является историческим фактом то, что Закон открылся Моисею на Синае, и именно благодаря этому Закону еврейский народ обрел духовное счастье. Правда не нуждается в чудесах для своего подтверждения. «На мудрого человека, – писал он, – которого аргументы истинной философии убедили в существовании Высшего Божества, гораздо большее впечатление произведет природное явление, чью связь с целым он может частично распознать, чем чудо» (из записной книжки, запись от 16 марта 1753 года). Однако, чтобы доказать существование Бога, Мендельсон полагался на старую метафизику: онтологическое доказательство априори и космологическое – апостериори. Оба были опровергнуты, по общему мнению, Кантом в его «Критике чистого разума» (1781), которая вышла в последнее десятилетие жизни Мендельсона.
Как апологет еврейской религии, Мендельсон был не слишком успешен. На самом деле в иудаизме было много такого, во что он сам не верил: идея избранного народа, его миссия перед человечеством, Земля Обетованная. Он, по-видимому, считал, что иудаизм – подходящее кредо для конкретного народа, и практиковать его нужно в частном порядке, причем настолько рационально, насколько возможно. Идея, что вся культура целиком может содержаться в Торе, представлялась ему абсурдной. Пусть еврей молится дома, а выходя в мир, участвует в общеевропейской культуре. Но тогда по логике получается, что каждый еврей будет принадлежать к культуре того народа, среди которого он живет. И еврейство, которое полторы тысячи лет сохраняло свое глобальное единство, невзирая на отрицательное к нему отношение, постепенно растворится, сохранившись лишь в качестве частной, конфессиональной веры. Вот почему Ехецкель Кауфман (1889—1963) назвал Мендельсона «еврейским Лютером» – он отделил веру от народа.
Однако самому Мендельсону не была по душе логика, полностью отвергающая культуру Торы. Мысль, что евреи, поглощенные «культурой наций», постепенно могут утратить и веру в еврейского Бога, мучила его. Да, он утверждал, что иудаизм и христианство могут идти рука об руку, если последнее избавится от своей иррациональности. Но он был категорически против того, чтобы евреи обратились в христианство с целью эмансипации. Он поддерживал прусского деятеля, Христиана Вильгельма фон Дома, собиравшегося опубликовать свой призыв дать свободу евреям. Брошюра называлась «Касательно улучшения евреев как граждан» (1781). Написанная с лучшими намерениями, она отличалась снисходительным тоном, который Мендельсон считал неудовлетворительным. Фактически Дом говорил в ней следующее: евреи народ довольно неприятный, но не порочный внутренне; по крайней мере, они не хуже, чем их сделало дурное обращение со стороны христиан и собственная религия, полная предрассудков. У евреев имеется «повышенная склонность» к всяческому приобретательству, любовь к занятиям ростовщичеством». Эти «недостатки» усугубляются «самоизоляцией, на которую их обрекли религиозные заповеди и софистика раввинов». Отсюда проистекает «нарушение законов государства, ограничивающих торговлю, импорт и экспорт запрещенных товаров, подделка денег и фальсификация драгоценных металлов». Дом выступает за государственные реформы, «посредством которых они могли бы исцелиться от коррупции, чтобы стать лучшим народом и более полезными гражданами». При этом, конечно, подразумевалось, что и религия евреев должна претерпеть радикальные изменения.
Тогда Мендельсон почувствовал необходимость прояснить свое отношение к вопросу о роли евреев в обществе и сделал это в книге «Иерусалим, или О власти религии и иудаизма» (1783). Там он защищает иудаизм как недогматическую религию. Она дает человеку заповеди, регламентирующие его жизнь, но не пытается держать под контролем его мысли. «Вера не приемлет приказа, – пишет он, – она приемлет лишь то, что приходит в результате разумного убеждения». Для счастья человеку нужно искать и найти правду. Поэтому правда должна быть доступна для людей всех рас и верований. Иудаизм не является единственным агентом, через посредство которого Бог открывает правду. Всем людям, и евреям в том числе, должно быть позволено ее искать: «Пусть всякому, кто не нарушает общественного благосостояния, повинуется закону, справедливо относится и к вам, и к своим собратьям, будет дано право говорить то, что он думает, молиться Богу своему или своих отцов и искать вечного спасения там, где он надеется его найти». Такова формула для обеспечения справедливого отношения к евреям, но она не есть иудаизм. Фактически при помощи религиозной терминологии здесь изложена формула естественной религии и естественной этики, в которую, разумеется, евреи могли бы внести свой вклад, но не более того. Исчезли, причем безвозвратно, громы Моисея.