Страница 18 из 31
А может даже взрослела. И мне вдруг показались резинки чулок, торчащие из-под шортиков – атрибутом какого-то блядства, которого в принципе не было во мне, я этот поганый вкус развивала в себе, чтобы быть своей и не выделяться среди бывших одноклассников.
— Я изменила тебе.
Егор замер.
Он по другим правилам играл. Можешь изменять, но вслух это не говори, прячь, ври, изворачивайся, но только не правда! Она же такая неприятная, с ней придётся что-то делать. Поэтому для Егора были шоком мои слова.
— С кем? — хрипло обронил он, а кулаки в злобе сжимались. Он контролировал ту тусовку, ему мои же подруги могли о каждом моём шаге докладывать. И в доказательства этих мыслей, Егор спросил:
— У кого ты ночевала? Ты не попала в полицию, отец тебя не нашёл… Кто такой Матвей?
Спасибо подружка.
— Какая осведомлённость, — фыркнула я.
— Ты голая осталась: без жилья и денег, и ты мне такое говоришь?
Егор мог ударить? Я как-то не подумала об этом. А что, если он реально абьюзер, а не изворотливый лжец, и тогда меня ждёт удар вот этим кулаком.
Но он начал орать на меня. Я даже не слышала что именно. Сознание моё было в тихой квартире соседа. В тревожных сообщениях на телефоне. В хрупкой нити понимания.
Матвей.
— Кто он?
— Ты его не знаешь.
«Я не скажу Егору об этом. Никогда».
Это был не страх осуждения. Это было глубокое, инстинктивное желание спрятать. Спрятать Матвея. Спрятать это чувство – странное, неудобное, новое. Спрятать от Егора, от его и моей тусовки, от всего этого цирка. Матвей стал чем-то личным. Дорогим. Как единственная чистая вещь в запятнанной жизни. Как тихий уголок в душе, куда не доносился грохот моих неудач, боли и фальши.
И даже поездка с Егором мне вдруг показалась осквернением чего-то ценного. Как будто я грязными руками трогала что-то хрупкое и настоящее.
Разделение произошло резко и бесповоротно: друзья, тусовка, Егор с его красивыми тачками и дешевыми интрижками. Место, где я играла роль, где боль – лишь повод для веселья, а чувства – часть шоу. И Матвей – семья. Та, которой пока не было, но так хотелось даже не вернуть те тёплые чувства единства, как в детстве, а создать своё, новое и беречь это.
Я отстранилась от Егора, делая вид, что поправляю волосы, и тут мой взгляд врезался в компанию, которая мрачно так, целеустремлённо шла в нашу сторону. Сколько бейсболистов у нас в городе? Бейсбол вообще не распространён и никто в него не играет. Зато биты у многих были.
Егор, красный от ора, продолжал наезжать на меня, смешивая с грязью, а один чувак, выйдя под камеру, натянул на лицо балаклаву и с размаха ударил машину Егора, разбив тяжёлой битой лобовое стекло.
Они действовали расслабленно, но опасно-уверенно, как хищники на своей территории.
Я замерла, сердце ушло в пятки. Ледяной ужас сковал ноги. Я хотела побежать, но один из мужиков перегородил дорогу.
Меня поразило то, что Егор молчал, глядя, как крушат его машину прямо под камерой.
— Чего молчишь? — фыркнула коренастая фигура, делая шаг вперед. — Не узнал? Должок конкретный. Мы тебя везде ищем. А ты его подружка, да? Только что вместе веселились? Куколка, хорошенькая. Любишь секс?
И я не успела закричать, как меня скрутили и потащили в темень, заткнув рот грязной, вонючей ладонью.
— Ребята! Вы чего?! — рыдал Егор, растерявший всю свою агрессию. Остался таким каким и был – жалким, лживым слизнем.
Не удивлюсь, если ещё и штаны обмочил.
Его лицо, ещё секунду назад искажённое злостью от моего признания, теперь было бледным, растерянным, с проступающим животным страхом.
— Слушайте, пацаны, я всё улажу! — затараторил он. — Деньги будут! Через неделю! Честное слово! Батя вернётся… Вы, бля, машину…. Он убьёт меня.
— Если мы сейчас не сделаем это, ты начнешь думать, что тебе с рук сошло.
— Слушайте. Возьмите девку! У неё только бабка и сестра.
— Возьмём, — хохотнул тот, кто тащил меня. — Но и тебя заодно, чтобы видел, чем всё кончится.
Липкий, удушающий страх. Оцепенение и полный ступор. Я не сопротивлялась, возможно, поэтому меня больше не трогали. Мужик выкинул мою мелкую сумочку на улицу перед тем, как захлопнуть дверь старой машины, где салон был прокурен и воняло лубрикантом.
— Вот и правильно, помалкивай, — сказали мне.
Егора посадили вперёд. Он трясся всем телом и рыдал, плакал, причитал. Самое интересное, что я даже ненавидеть его в этот момент отчаяния не могла. Вот насколько он был ме́лок.