Страница 12 из 21
В то же время не ослабевает тяга внешнего приобщения к реалиям прошлого, точнее к тому, что кажется исторической реалией. Этим обусловлен интерес к так называемым костюмным фильмам и телепостановкам, к использованию напоминаний об истории в рекламных целях, в наименованиях (товаров, общественных объединений и зрелищ, способов поощрения и т. п.). При этом степень действительного соответствия этим историческим реалиям все более уменьшается при массовом производстве и при расчете на массового, а, следовательно, не слишком культурного (не говоря уже о специальной подготовке) потребителя: специфические (индивидуальные) особенности подменяет стереотип, подлинное — подобным или вовсе домыслом. Соответственно падает требовательность к соблюдению исторической точности в произведениях искусства и литературы исторической тематики — даже у профессиональных критиков, акцентирующих внимание (и оценки!) на уровне художественного воплощения замысла.
Особенно очевидно это в кинофильмах и телефильмах, имеющих наибольшую зрительскую аудиторию воспринимающих, и тем самым принимающих именно такое за изображение действительности давних лет. Пример — фильм Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник», сделанный не только по зарубежным лекалам (чем должно было поражать Публику нашей провинциальной глубинки), но и в расчете на вкус и уровень «знаний» о России также у зарубежного кинозрителя. Его рекламируют как «энциклопедию русской жизни в великую эпоху императора Александра III». Но, не говоря уже о сюжете, сколько там неточностей в показе реалий и обычаев той эпохи! Следовательно, при постановке фильма, на производство которого потрачено столько денег, не предусмотрели консультации со знатоками быта и памятников материальной и духовной культуры конца XIX в. Это убедительно, с использованием репродукций со многих картин, фотографий и предметов, показано в книге А. В. Кибовского «Сибирский цирюльник: правда и вымысел киноэпопеи» 2002 г. К сожалению, немало исторических огрехов (при выходе за пределы отображения дачного обихода) оказалось и в действительно выдающемся фильме того же Н. С. Михалкова «Утомленные солнцем», умно и душевно воссоздающем трагедию людей сталинской эпохи[62].
А так как главным источником представлений о прошлом, т. е. об истории, являются давно уже не труды ученых историков (тем более документальные публикации), а произведения художественной литературы[63] и искусства (а теперь особенно киноискусства), то подобный подход к изображению и объяснению прошлого представляется нормой для широкой публики; и обращающийся именно к ней фактически не чувствует ответственности, обязанности по возможности приближаться к исторической правде. Вседозволенность распространяется и на сочинения, представляемые этой публике как научные.
Учитывая обстоятельства, так сказать, глобальной распространенности, организаторы научно-коммерческого мероприятия, эпатирующего общепринятые исторические знания, использовали, конечно, ситуацию коренных общественно-политических перемен в нашей стране, когда рухнул казавшийся незыблемым партийно-государственный строй и поверженной оказались подпиравшая и пропагандировавшая его моноидеология и прислуживающие ей общественные науки.
Такие события обусловили плюрализм мнений и провозглашение этого ранее недопустимого явления новым образом общественно-политической жизни, а, следовательно, и научной тоже; что обеспечило в том числе безнаказанность за суждения, не имеющие под собой не только серьезных, но и вообще каких-либо оснований. А само чувство приобщения к подобной свободе самовыражения приобретало после десятилетий тягостного диктата мысли особо притягательную привлекательность.
В ту пору резко возросла численность публикаций материалов (в печати, по телеканалам и радио), разоблачающих искажение истории нашей страны в XX в. А виноватыми изображали нередко прежде всего ученых. Хотя на самом деле многие из них не имели ранее информации об этих фактах: им ведь тоже ограничивали допуск к секретной документации, а иные опасались проявлять вызывающую подозрение излишнюю любознательность — «ходить бывает склизко по камешкам иным». Тем не менее было, конечно, немало примеров откровенной фальсификации прошлого «профессиональными» историками; и не только сокрытия исторических данных, но и более удобного на сегодняшний день истолкования ранее известного по публичной печати. Это заметно снизило престиж исторической науки (как и других общественных наук) в широком общественном сознании. Поэтому подчас механически переносили явно очевидные «грехи» историков новейшего времени на всех историков, т. е. изучавших куда более отдаленные эпохи (и тоже, естественно, не безгрешных). Обосновывали это в том числе тем, что все историки вынуждены были придерживаться (более того, декларировать свою приверженность) единой методологии, т. е. методологии марксизма-ленинизма, объявленной впоследствии несостоятельной.
Отказ же от вдалбливаемых десятилетиями постулатов (будто общественное сознание всегда определяется общественным бытием и не может само решительно воздействовать на бытие; что характернейшее и наиважнейшее в истории — борьба классов, а смена общественно-экономических формаций — обязательный ход исторического развития) воспринимался многими первоначально как свидетельство того, что у исторической науки вообще нет фундаментальных основ и выверенных опытом научных методик. Тем более что прежде настойчиво приучали к мысли, что в науке истории должно быть одно объяснение явлений и отступление от этого «единственно верного» понимания не просто является отклонением от линии марксизма-ленинизма, но оно антинаучно.
В то же время сами историки получили возможность открыто обращаться ко всему наследию исторической науки, в том числе и к написанному эмигрантами, и к новейшей зарубежной литературе, зачастую новаторской по методике и по Методологии. Стали рассуждать о теории истории и об альтернативных путях исторического развития, дискутировать в рамках достаточно широкой проблематики, проявился полемический задор (и не в толковании цитат классиков марксизма-ленинизма, как принято было прежде, а с привлечением многообразной литературы как прошлых лет, так и современной).
Обнаружилось большее сближение наук гуманитарных и естественных, вызванное во всем мире в значительной степени тем, что проблемы экологии — т. е. знания об отношении живых организмов и образуемых ими сообществ между собой и особенно окружающей средой — выходят на первый план в жизни всего человечества; лозунг же защиты природы от техногенных и антропогенных воздействий стал знамением времени.
Существенно увеличилось взаимопроникновение методов гуманитарных и иных наук; использование математической методики заметно расширило возможности исторического исследования, не говоря уже о повсеместном введении в обиход ученых гуманитариев новых компьютерных и иных технологий. Все это, конечно, отразилось на новых программах вузовского, а затем и школьного преподавания истории.
Расширялись знания по истории также у широкой общественности, начался поток переизданий исторической литературы давних лет, характеризовавшейся ранее как немарксистская или даже антимарксистская. Показательно, что живой интерес вызвали не только сочинения выдающихся русских мыслителей Серебряного века, но и труды классиков исторической мысли XIX в. и прежде всего «История государства Российского» Н. М. Карамзина, формировавшая культуру исторических представлений россиян на протяжении столетия.
Массовый коммерческий успех издания «Истории» Карамзина объясняется не тем, что ее не издавали все советские годы, тем более не апофеозом самодержавия, ибо большего самодержавия, чем при Сталине, в истории России не было, а «самовластие» как раз либеральный консерватор Карамзин осуждал, осмеливаясь именно самовластцем изобразить Ивана Грозного, столь высоко ценимого Сталиным. А потому, как заметил еще В. О. Ключевский, что «взгляд Карамзина на историю строился… на нравственно-психологической эстетике»[64]. А именно этого-то особенно не хватало в сочинениях советских историков, опиравшихся на принципы вульгарного схематизма.