Страница 39 из 54
Минамото
Сегодня был день особый — Тэнгэн-би, день скорби и памяти, когда все ветви грандиозного древа Минамото были обязаны отложить любые дела, международные сделки, правительственные заседания и судебные слушания, чтобы собраться под одной крышей.
Черный седан, в котором мальчика и его друга, был буквально сметен на горном серпантине тяжелой многотонной фурой. Скорость была огромной, уйти от удара было невозможно. Водитель грузовика, какой-то неприметный мужчина средних лет без криминального прошлого, выжил в момент столкновения, но получил травмы, несовместимые с жизнью. Его доставили в реанимацию в состоянии глубокой комы. Три недели врачи лучшей клиники Киото, подстегиваемые колоссальными деньгами Минамото, боролись за его жизнь. Служба безопасности клана дежурила у палаты круглосуточно, надеясь допросить виновника. Но виновник умер, так и не придя в сознание и не произнеся ни единого слова.
Случайность. Слово, которое власть и деньги Минамото не могли простить или наказать. Некого было карать, не кому было мстить. И эта бессильная злоба с годами переросла в глубокую, застывшую печаль.
К десяти часам утра в Главной Зале Заседаний — огромном помещении на сто татами, открывающемся видом на внутренний сад — собралось более двадцати человек. Каждая деталь их одежды, каждое движение и осанка подчёркивали их принадлежность к высшей аристократии Японии.
В центре восседал старейшина и патриарх семьи, дедушка по отцовской линии, которому в этом году исполнилось восемьдесят восемь лет. Несмотря на почтенный возраст, его взгляд оставался острым, как лезвие катаны, а спина — абсолютно прямой. Рядом с ним сидел второй дедушка (по материнской линии), бывший дипломат и министр, чьи связи до сих пор простирались от Токио до Вашингтона. Между ними восседала строгая бабушка, облаченная в траурное шелковое кимоно глубокого черного цвета с вышитыми серебром гербами рода — тремя листами бамбука. Ее седые волосы были уложены в безупречную традиционную прическу, а выражение лица не выражало ничего, кроме холодной, величественной выдержки.
Дайсукэ Минамото (отец погибшего Харуто) — действующий глава клана, мужчина пятидесяти пяти лет с проседью в висках и строгими, будто высеченными из гранита чертами лица. Рядом с ним сидела его супруга, мать Харуто. Она выглядела бледной и хрупкой; ее пальцы беспрестанно перебирали нефритовые четки, а глаза были устремлены на портрет мальчика в рамке из черного лака, стоявшей в центре алтаря. С фотографии на присутствующих смотрел улыбающийся, светлый ребенок с живыми, умными глазами — Харуто, каким он остался навсегда.
Средний брат погибшего — сорокалетний мужчина, отвечавший за политическое крыло клана, связи с парламентом и криминалом. Его семья располагалась по левую руку:
Его 17-летняя дочь, юная красавица с длинными черными волосами, одевшаяся в скромное, но невероятно дорогое кимоно пастельных тонов. В ней уже угадывалась будущая светская львица и госпожа; она держалась с удивительным грациозным изяществом.
Вдоль боковых стен, согласно строгому протоколу старшинства, расположились два дяди погибшего (младшие братья Дайсукэ) со своими уже взрослыми детьми, а также три тёти со своими мужьями и потомством.
Слуги в абсолютно одинаковых, темных кимоно бесшумно скользили по татами, подавая традиционный поминальный обед в стиле кайсэки. На лакированных подносах появлялись крошечные пиалы с прозрачным бульоном, суши с редчайшей рыбой, запеченные овощи и маринованный бамбук. Всё подавалось в полной тишине, нарушаемой лишь шорохом шелка да редким тихим стуком фарфора.
Когда официальная часть молебна завершилась, и буддийский священник, отчитав сутры, удалился, атмосфера в зале слегка разрядилась. Пожилые члены семьи позволили себе выпить по маленькой пиале подогретого саке, а взрослые начали тихо разговаривать.
— А ведь он был невероятно одаренным ребенком, — тихим, но глубоким голосом произнес старший дедушка, опираясь на резную трость из черного дерева. — Помните, как в четырнадцать лет он обыграл меня в го? Я тогда думал, что поддался, а потом переиграл партию в уме и понял: этот мальчик просчитал меня на двенадцать ходов вперед. У него был ум истинного Минамото.
— Он был бы нашей гордостью, — мягко произнес старший брат, положив руку на плечо своей матери. — Я часто думаю об этом, когда смотрю на своих сыновей. Моему старшему сейчас двенадцать — он немного младше Харуто в тот ужасный год. И я понимаю, насколько наш младший брат был взрослее своего возраста.
17-летняя дочь среднего брата, внимательно слушавшая взрослых, чуть подалась вперед и тихо спросила:
Дайсукэ Минамото едва заметно улыбнулся — этой сухой, печальной улыбкой, которая появлялась у него только раз в году.
Разговоры о прошлом постепенно начали переплетаться с днем сегодняшним. Члены клана стали обсуждать положение дел в Азии, котировки акций, политические выборы и международные союзы. Клан Минамото держал руку на пульсе всей Восточной Азии, и их интересы тесно переплетались с другими великими династиями регионов — в частности, с корейскими чеболями.
Отец погибшего мальчика, Дайсукэ, слегка повертел в пальцах пиалу с остывшим зеленым чаем. Его взгляд стал задумчивым, словно он сопоставлял в голове какие-то только ему известные факты.
При имени Ли Чхольсу многие старейшины одобрительно кивнули.
— С бизнесом у него все великолепно, — ответил Дайсукэ. — Но в самой семье Ли сейчас происходят события, которые смущают даже их ближайшее окружение. У них в доме появилась... девочка.
— Что значит «появилась»? — нахмурилась бабушка. — В семьях такого уровня дети не «появляются» просто так. Это незаконнорожденный ребенок одного из его сыновей? Или усыновление ради династического брака в будущем?
— Полно тебе, Дайсукэ, — подал голос один из дядей. — Богатые семьи часто балуют поздних детей или внуков. В чем же здесь странность?
При звуке этого имени по залу будто пробежал холодный сквозняк. Старейшины переглянулись, а мать Харуто замерла, опустив четки.
Четырнадцать лет назад, до той роковой аварии 1992 года, юная корейская девочка Даын из рода Ли и Харуто были неразлучны, но скрывали это от всех и очень эффективно. Их семьи дружили домами, проводили вместе летние месяцы на виллах в Чеджу и Каруидзаве. Дети были невероятно привязаны друг к другу. Но мальчик был помолвлен с одной из принцесс японского императора.
— Даын? — тихо переспросила мать Харуто, и её голос задрожал. — Что с ней? Она... она как-то связана с этим ребенком?
— Как зовут девочку? — внезапно спросила 17-летняя дочь среднего брата. Ее юное сердце всегда чувствительно отзывалось на подобные истории.
— Тэ-чо... — тихо повторила девушка. — Какое необычное, редкое имя. В нем слышится что-то древнее и глубокое.
— Вот этот вопрос не дает мне покоя уже целую неделю, — тихо произнес Дайсукэ, наклоняясь вперед. — Ли Чхольсу — мой друг, но даже он, когда я спросил его в лоб про происхождение Тэ-чо, отвел взгляд и перевел тему. Он лишь сказал одну фразу, которая до сих пор звучит у меня в ушах: "Дайсукэ, некоторые чудеса не поддаются логике. Но благодаря этому ребенку моя дочь снова дышит".
— Снова дышит... — тихо прошептала мать Харуто, и по ее щеке впервые за то утро покатилась слеза. — Спустя четырнадцать лет...
— Семья Ли скрывает огромную тайну. Тайну, которая, судя по всему, как-то перекликается с нашей собственной болью. Мир велик, но судьбы людей такого уровня, как наши роды, часто переплетаются узорами, которые не дано понять обычным людям.
— Я не знаю, — честно ответил Дайсукэ, глядя на портрет своего погибшего сына, улыбающегося из глубины лакированной рамки. — Я ничего не утверждаю. Но появление девочки по имени Тэ-чо и то мистическое перерождение, которое произошло с Даын... Все это слишком совпадает по времени и глубинным чувствам. Четырнадцать лет... Нужно разобраться и сделать тэст.