Страница 33 из 54
Туристы Вьетнама
Граница между Лаосом и Вьетнамом никогда не спала — она лишь притворялась мёртвой, выжидая тех, кто совершит ошибку.
Высокогорный перевал близ Тэйчанга встретил нас не тишиной, а плотным, почти осязаемым туманом, который сползал с карстовых пиков, напоминая испарения из разинутой пасти гигантского ящера. Здесь, на стыке лаосской провинции Фонгсали и вьетнамской Дьенбьенфу, джунгли казались первично-живыми, враждебными всему человеческому. Воздух был настолько перенасыщен влагой, прелым запахом гниющей вековой листвы и ядовитых тропических цветов, что каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах липкий, солоноватый осадок.
Мы обходили официальный КПП «Тэйчанг» далеко по левому флангу, пробираясь по сопливым глиняным карнизам, где один неверный шаг гарантировал падение в стометровую пропасть на острые, как бритва, стволы дикого бамбука. Вьетнамская пограничная стража (Bộ đội Biên phòng) знала эти горы как свои пять пальцев. Их мобильные рейдовые группы не просто патрулировали территорию — они вели непрерывную охоту на синдикаты контрабандистов, таскающих через хребты опиум-сырец, немаркированное китайское оружие и живой товар. Для них любой чужак в камуфляже или с рюкзаком был не нарушителем, а мишенью, подлежащей ликвидации без предупреждения.
Оставив Лаос за спиной — страну, ставшую для нас кладбищем надежд, — мы с Дачей упорно пробирались в сторону Ханоя. Мой внутренний механизм выживания, до этого работавший безупречно, вдруг начал сбоить: метафорические шестерни интуиции заклинило от нарастающего чувства липкой опасности. Позвоночник сковал холодеющий спазм, а пальцы сводило от нестерпимой, фантомной жажды почувствовать холодящую тяжесть вороненой стали. Натренированный годами выживания мозг требовал оружия. И он, черт возьми, не ошибся.
Мы медленно, шаг за шагом, спускались по крутому, разорванному водяной эрозией распадку. Под ногами чавкала гнилая органика, скрывающая скользкие, мокрые валуны. Внизу, на дне ущелья, ревела и билась о каменистые берега река Нам Ром, разбухшая от непрерывных ночных ливней. Предрассветная тьма еще удерживала позиции, а молочно-белый туман сводил видимость к ничтожным пятнадцати метрам, превращая гигантские папоротники и свисающие лианы в призрачные, шевелящиеся тени.
Резкий, гортанный, натянутый как струна окрик на вьетнамском рассек эту ватную тишину подобно удару мачете:
— Đứng lại! Giơ tay lên! Không tôi bắn! (Стой! Руки вверх! Стреляю!)
В тридцати метрах выше по скользкому склону, вынырнув из-за непроходимой стены колючего бамбука, возникли три силуэта. На них были намокшие, потемневшие от пота и грязи камуфлированные куртки K-94 и характерные пробковые шлемы с латунными кокардами, тускло блеснувшими в рассветных сумерках. Пограничный наряд из профессиональной засады. Они не просто случайно наткнулись на нас — они ждали, перекрыв единственный безопасный спуск к воде.
Мой разум мгновенно, минуя эмоциональный барьер, перешёл в знакомый с детства на лодке, отстраненно-холодный режим боевого анализа:
Цели: три человека, регулярная пехота, высокая степень готовности.
Вооружение: китайские автоматы Тип-56 с примкнутыми длинными игольчатыми штыками. Приклады уперты в плечи, стволы уже смотрят в наш сектор.
Дистанция: тридцать метров, уклонение затруднено.
Ландшафт: мы на открытой глиняной проплешине, естественных укрытий почти нет, сзади — обрыв к реке.
Время на принятие решения: ровно ноль секунд. Чёрт. Чёрт. Проклятье. Ну почти получилось ведь.
Вместо того чтобы совершить смертельную ошибку — упасть ничком в грязь и стать беспомощной мишенью для перекрестного огня, — я взвилась сжатой пружиной. Рука метнулась в глубину потайного кармана куртки.
Годы адской, садистской дрессировки под началом капрала-аргентинца — твари, которая вбивала в меня навыки инстинктивной стрельбы через жестокие побои, синяки, голод и бессонные ночи в гальюне, — сработали на уровне чистого, очищенного от мыслительного мусора мышечного рефлекса. Мой тяжеленный пистолет сорвался с предохранителя еще до того, как дульный срез зафиксировался на линии прицеливания.
Огненный контакт в предрассветной, захлебывающейся влагой «зеленке» — это всегда предельно быстро, оглушительно, хаотично и невероятно грязно.
Первые три патрона вылетели из ствола единой, раскатистой швейной очередью. Тяжелые, высокоскоростные тупоконечные пули калибра 7,62×25 мм ТТ с коротким, сухожильным треском впились в центральную фигуру. Первая пуля пробила горло, разрушив сонную артерию, а две последующие сорвали с вьетнамского сержанта пробковый шлем вместе с верхней частью его черепной коробки. Ослепительный, багрово-серый фонтан из мозгового вещества, костных осколков и сгущенной крови брызнул на сочные, ярко-зеленые листья дикого папоротника. Его тело, лишенное нервных импульсов, тяжелым, костлявым мешком повалилось навзничь, ломая сухой бамбук и увлекать за собой набитый брезентовый вещевой мешок.
— Беги к реке, Дача! Ложись и ползи, сука, ползи! — взревела я на тайском, сбивая дыхание от дозы выброшенного в кровь адреналина и уходя быстрым, рваным перекатом влево, за массивный выверт старого тикового корня, торчащего из размытой почвы.
Оставшиеся двое пограничников реагировали как обученные псы. Склон позади меня в то же мгновение превратился в бурлящий, фонтанирующий ад. Автоматные очереди Тип-56 резали сырой воздух с характерным, мерзким свистом, превращая пространство в труху. Ствол тикового корня содрогался от ударов, выплёскивая мне в лицо мокрую щепу и землю. Один из солдат — совсем еще молодой парень с искусанными губами, искаженным от дикой ярости и липкого смертельного страха лицом — попытался обойти мое укрытие по дуге справа, на ходу выдёргивая зубами чеку из китайской оборонительной гранаты Тип-86.
Я отчетливо видела его дрожащую, промокшую руку, взмывшую для замаха из-за бамбукового ствола. Время словно загустело, превратившись в прозрачную патоку. Я не стала целиться в его грудь — жесткая брезентовая разгрузка и плотные подсумки могли отклонить или сдержать пулю. Я опустила ствол ниже и ударила одиночным с небольшой заминкой прямо в его обнажённое левое колено.
Тяжелая пуля пробила сустав, раздробила в мелкую крошку коленную чашечку и вырвала с обратной стороны огромный, дымящийся кусок мяса вместе с рваными сухожилиями. Пограничник издал дикий, нечеловеческий змеиный визг, его нога неестественно подогнулась внутрь, под неестественным углом, и он рухнул лицом прямо в жидкую грязь, выронив снятую с предохранителя гранату из обмякших пальцев.
Чугунный, ребристый корпус гранаты со сдавленным, шуршащим звуком покатился по склизкому, наклонному глиняному желобу вниз... прямо в мою сторону.
«Осколки! Разрыв!» — успела выжечь сознание вспышка мысли. Я вжала подбородок в ключицы, сжалась в тугой комок, зажмурилась и закрыла голову руками, скрестив предплечья.
Взрыв раздался всего в пяти метрах выше по склону. Огненная, ослепительная вспышка даже сквозь плотно смеженные веки на мгновение выжгла сетчатку глаз. Тяжелая, плотная ударная волна со всей дури вжала мое тело в сырую, холодную землю, выбив из легких остатки воздуха. Массивный корень принял на себя основной сноп раскаленной стальной шрапнели, превратившей древесину в труху, но один горячий, рваный, волнообразный осколок, пройдя по касательной через подлесок, насквозь прошил плотную ткань моих армейских штанов и глубоко разорвал мягкие ткани правого бедра.
Боль пришла не сразу. Сначала была тупая, онемевшая, абсолютно ватная пустота — словно по ноге со всего размаха ударили тяжелым кузнечным молотом, забитым во влажный песок. Но когда я попыталась опираясь на локти сменить позицию, грубая хлопковая ткань мгновенно потемнела, набухла и пропиталась липкой, обжигающе горячей кровью. Осколок перебил мелкие артерии и вырвал кусок мышцы, чудом не задев бедренную артерию, но каждое малейшее движение теперь отзывалось невыносимой, вспыхивающей красным светом пульсацией в самом основании позвоночника.