Страница 31 из 54
Туристы Лаоса
Мы медленно двигались к пирсу — небольшой, наспех сколоченной из полусгнивших бамбуковых брёвен платформе, глубоко спрятанной в густых, непроходимых зарослях дикого банана, гигантских папоротников и лиан. Этот импровизированный пирс использовался боевиками Кха для скрытного приёма нелегальных грузов, которые периодически поднимались по мелким притокам Меконга. Из-за позднего ночного времени, проливного дождя и халявного алкоголя двое часовых, оставленных охранять речные подступы лагеря, банально и нагло дезертировали с поста. Точнее, они просто спали мертвецким, беспамятным сном в покосившейся бревенчатой сторожке неподалёку, до краев накачавшись дешёвым лаосским лао-лао — обжигающим рисовым самогоном. Их грубые силуэты, едва различимые сквозь щели сырой хижины, даже не шевельнулись, когда две размытые тени бесшумно скользнули мимо по размокшей глине.
В диких условиях тропических джунглей, где каждый необдуманный глоток из сырого, гниющего водоёма грозил мгновенной амёбной дизентерией, паразитами или холерой, эта канистра чистой воды была дороже любого количества золота. Перехватив израненной ладонью тяжёлую пластиковую ручку, я так же бесшумно, шаг за шагом, вернулась к деревянным мосткам пирса.
Я аккуратно, придерживая за локоть, опустила Дачу на мокрое деревянное днище, передала ей тяжёлую канистру и наш брезентовый рюкзак, который теперь стал нашей главной и единственной гарантией на выживание, и одним сильным, точным толчком ноги отпихнула пирогу от скользкого берега.
Когда догорающий лагерь окончательно скрылся за несколькими излучинами реки, а непроглядное небо на востоке начав едва заметно наливаться грязным, серо-свинцовым, отвратительным рассветом, я приказала немедленно причалить к густому, заваленному тиной залому из упавших вековых тиковых деревьев. Нам требовался немедленный, радикальный и беспощадный камуфляж. Оставлять внешность Дачи в прежнем, узнаваемом виде было равносильно публичному самоубийству. Любой бродячий торговец, лесной контрабандист или речной патрульный сразу же зафиксировал бы пытливым взглядом ухоженную, белоснежную кожу, рафинированные черты лица и ярко-платиновые волосы городской аристократки.
Дача безропотно, не издав ни единого звука, подставила свою голову под холодные лезвия ножниц. Её роскошные платиновые локоны, стоившие десятков тысяч долларов в элитных салонах Бангкока, прядь за прядью падали в грязную, коричневую воду Меконга. Я безжалостно, грубыми клочьями обрезала её волосы до неровного, уродливого каре, напоминающего обглоданные причёски диких деревенских сирот из обнищавших племён лао-сунг.
Через полчаса тяжелой работы переду мной сидела уже не изнеженная тайская принцесса, а измождённая, немая, полу безумная бродяжка, одна из тысяч безымянных жертв непрекращающихся локальных войн и разбоев Индокитая. Я быстро проделала со своим лицом и телом то же самое, дополнительно нанеся на кожу темные пятна, имитирующие симптомы тяжелой «тропической лихорадки». Теперь мы выглядели как самое беспросветное дно человеческого существования — грязные, больные, истощенные сироты-нищенки, на которых брезгливо закрывают глаза и отворачиваются даже самые дотошные местные полицейские.
— Никакой семьи, Дача. Забудь это слово пока мы не найдем из Лаоса. Твой отец, может, и отказался от тебя, но кто-то очень высокопоставленный внутри вашего семейного холдинга точно знал, кому, как и за сколько тебя продать. Если в Совете Короны или в «Siam-Seoul Bio» есть предатель — а он там гарантированно есть, раз Триады выкрали тебя столь чисто и бесшумно — любой твой звонок, письмо или весточка моментально приведут профессиональных ликвидаторов прямо к нам. Для всех в этом мире ты официально мертва и сгорела в Пхонгсали. Запомни это раз и навсегда, если хочешь хотя бы живой дойти до границы.
Наше дальнейшее путешествие превратилось в изнурительный, бесконечный, растянутый на тридцать дней кошмар, где каждый шаг давался с невероятным боем против дикой природы, голода и собственной дикой усталости. Мы двигались по воде исключительно в глубокие предрассветные часы или в плотных вечерних сумерках, когда туман над рекой становился настолько непроглядным, что полностью скрывал очертания нашей мелкой пироги. Днём мы с трудом прятали лодку в густых мангровых зарослях, доверху накрывая её ветками папоротника и дикого бамбука, а сами час за часом лежали ниц на сырой, кишащей насекомыми земле, чутко прислушиваясь к каждому подозрительному шороху джунглей.
Еда, которую я в ту ночь набрала на кухне Джозефа, полностью закончилась на десятый день пути. Пришлось включить на полный максимум все навыки выживания, почерпнутые у Пальмы, и то самое виртуозное воровство, выученное у бывалых матросов, которое в этих диких краях оставалось единственным легальным способом не протянуть ноги от голода.
Пока Дача в страхе ждала в лесной чаще, я грациозно пробиралась к деревенским огородам и скотным загонам. Мои пальцы аккуратно, без единого лишнего звука вытаскивали из плетёных корзин пласты сушёной речной рыбы, воровали связки вяленых бананов со столбов и выкапывали твёрдые, покрытые землей коренья тапиоки.
К концу третьей недели наши тела окончательно высохли, превратившись в узловатые, плотные сплетения мышц, жил и сухожилий. Кожа Дачи покрылась сотнями воспаленных укусов москитов, гнойниками и глубокими шрамами от колючек речной осоки, но в её глазах вместо прежней капризной, детской паники появилось то самое тупое, упрямое, звериное упорство, которое и отличает выживших от погибших. Она больше не плакала. Ни разу. Она молча жевала полусырой рис и изо всех сил помогала грести бамбуковым веслом, когда мотор пироги окончательно заглох из-за полностью закончившегося бензина.
На двадцать пятый день нашего пути впереди сквозь туман показались редкие, тусклые огни Муанг Кхуа — районного центра, раскинувшегося по обоим берегам реки Нам У. Здесь реку пересекал старый, скрипучий подвесной мост, а на разбитых дорогах уже можно было встретить редкий транспорт. Оставлять или продавать лодку здесь было нельзя: её слишком быстро нашли бы патрульные. Мы притопили пирогу в глубоком, темном омуте за три километра до въезда в город, намертво засыпав её тяжелыми донными камнями, и окончательно вышли на сушу.
Я разбила всю сумму на мелкие части, спрятав их в потайные швы одежды. В самом Муанг Кхуа, на шумном, пропахшем тухлой рыбой, кислыми специями и выхлопами рынке, я провернула серию мелких краж и ловких обманов. Пока Дача тихо сидела среди местных нищих у ворот буддийского храма, идеально сливаясь с толпой калек, я незаметно украла с прилавка несколько поношенных местных платков-пхабианг и старые резиновые шлёпанцы, сработанные из автомобильных шин.
Грузовик со страшным грохотом трясся по разбитой, изрытой дождями грунтовой дороге, петлявшей среди бесконечных зелёных холмов. Вредная черная пыль от угля смешивалась с обильным потом, намертво въедаясь в наши поры и ткань. Мы проехали Муанг Май — сонный, затерянный в джунглях городок, где стоял строгий блокпост местной милиции.
Через тридцать два дня после грандиозного взрыва в Пхонгсали грузовик высадил нас на заброшенной развилке дорог за десять километров до официального пограничного перехода Понгхок (Лаос) — Тэйчанг (Вьетнам). Впереди, на высоких вершинах хребтов, сквозь марево уже чётко просматривались вышки пограничной стражи и натянутые линии колючей проволоки. Идти туда с боевыми пистолетами в рюкзаке и без единого документа было чистейшим, безумным самоубийством.
Я достала свой изрядно потертый армейский компас, сверяя направление по старой топографической карте. Моё лицо оставалось суровым, но абсолютно спокойным.
Я посмотрела на Дачу. Бывшая принцесса, чьи изящные руки когда-то пахли дорогой парфюмерией и жасмином, сейчас уверенно и крепко перехватила поудобнее бамбуковый шест, служивший ей опорой для ходьбы, и решительно шагнула первой в непроглядную зелёную стену подлеска. Мы уходили в глубь чужой, дикой территории, навсегда растворяясь в безмолвии джунглей, оставляя позади Лаос, Триады и всё своё проклятое прошлое. Тяжелейший месяц испытаний подошёл к концу, но наше настоящее приключение только начиналось.
Моя идеальная память фиксировала каждую тактическую деталь нашего продвижения. Впереди шла я, лишь изредка меняясь местами с Дачей, когда выбивалась из сил от прорубания тропы. Изнурительный переход высушил моё тело, оставив лишь стальные сухожилия, сухие мышцы и упрямую, фанатичную волю человека, идущего своим собственным путём. В моём брезентовом рюкзаке, бережно завёрнутый в промасленную ветошь, лежал пистолет, а компактный револьвер я отдала тайке — это было наше последнее средство ведения любых переговоров с этим жестоким миром.
Она замыкала наше шествие, строго контролируя наши следы. Если Дача случайно надламывала ветку или оставляла глубокий отпечаток своей импровизированной обуви из автомобильных шин в жирной лесной глине, я мгновенно останавливалась и методично ликвидировала любой маркер. Навыки, заложенные в меня во время жестоких тренировок на выживание в лагерных лесах, теперь эффективно работали против мёртвого наследия моих мучителей.
В районе бурлящего ручья Нам Нгуа мы наткнулись на три одинокие хижины на высоких сваях, затерянные в глухом распадке. Мужчины ушли на охоту в лес, а женщины возились у ткацких станков на бамбуковых верандах. Я бесшумно скользнула под сваи крайнего дома, буквально сливаясь с тенью от массивных брёвен. Мои пальцы, лишённые малейшего тремора и страха, работали с ювелирной точностью.
— Раньше я думала, что еда — это красивый ритуал. Теперь я точно знаю, что это просто секунды жизни. Спасибо, Хан.
На сороковой день пути мы вышли к перевальной точке. Карстовые скалы здесь вздымались почти вертикально, покрытые склизким зелёным мхом. Дождь наконец прекратился, уступив место тяжелому, ватному туману, который принёс с собой холод высокогорья. Температура воздуха упала до плюс двенадцати градусов. Для наших истощённых, полуголых тел это стало серьезным и опасным испытанием.
Мы спускались с хребта три тяжёлых дня, прорубая дорогу через бамбуковые заросли. На третий день джунгли начали редеть, уступая место ярким заливным рисовым чекам и ровным линиям кофейных плантаций. Мы официально пересекли границу, обойдя все секреты и пограничные посты Тэйчанг в пяти километрах севернее их расположения.
Вступая на землю Вьетнама, я посмотрела на восток. Где-то там, за сотнями километров дорог, гор и перевалов, шумел бескрайний океан. Мы выжили в зелёном аду, переиграли Триады и оставили за собой лишь пепел и смерть. Наше полное растворение в многомиллионном человеческом муравейнике Азии началось.