Я просто хочу жить 2

Тяжесть

-В лазарет её.

-Если этот русский старик еще окончательно не пропил свои мозги в копоти, пусть залатает мясо. Мне не нужна дохлая девка. Мне нужно вернуть свое имущество в первозданный, идеальный вид. Тхи Линь, займись плацем. Мне надоел этот свинарник.

Когда меня внесли в операционную доктора Игоря, флигель встретил нас гробовой, зловещей тишиной. Воздух внутри был пропитан застарелым запахом карболки, хлора и запекшейся крови. Старый советский хирург сидел на полу в углу приемного покоя, обняв руками колени. Его глаза, подернутые серой катарактой и слепые от многолетнего употребления морфия, были устремлены в пустоту. Он не реагировал на шаги солдат, лишь монотонно, надрывно раскачивался из стороны в сторону, что-то шепча пересохшими, потрескавшимися губами.

На четыртый день анархии пьяные солдаты Бао ворвались во флигель в поисках чистого медицинского спирта и наркотических ампул. Девочка попыталась заблокировать собой вход в стерильный бокс, где хранились запасы очищенного диацетилморфина. Её вытащили в спальню. Пока капрал Бао вскрывал ящики с медикаментами, его подручные привязали её к лижаку и насиловали сутки на пролёт. А когда она скончалась, то вынесли на плац вместе с лижаком и сожгли.

Выхаживали меня в условиях этого ментального кладбища. Доктор Игорь, чьи пальцы после возвращения Джозефа и восстановления лагерной дисциплины снова получили доступ к спирту и медикаментам, подошел к моему лечению с суровостью военно-полевого медика. В его действиях не было жалости — только холодная, автоматическая инженерия человеческого тела. Из-за того, что мое сердце было критически изношено круглосуточным введением опиума, он не мог применить общую анестезию. Все манипуляции проводились вживую.

Однако классическая европейская медицина оказалась бессильна перед тяжелейшим состоянием моего обезвоженного тела. Опиатная депривация - «ломка» - ломала мои суставы, вызывала непрекращающиеся судороги скелетных мышц и разгоняла пульс до критических ста пятидесяти ударов в минуту. Моё тело пыталось умереть от остановки дыхания каждые три часа. В этот момент во флигеле появился второй человек, чье присутствие полностью изменило характер моего восстановления.

Тхи Нам пахла костровым дымом, сушеной горной полынью и сырой, подвальной землей. На её шее висели ожерелья из зубов дымчатого леопарда и сушеных лапок летучих мышей. Она полностью проигнорировала медицинские приборы Игоря. Каждую ночь, пока старый доктор спал в углу в алкогольном забытьи, шаманка жгла у моей кровати пучки ядовитых трав, заставляя меня пить через силу густые, горькие как желчь отвары.

Тхи Нам сидела на корточках у изголовья моего матраса, втирая в моё изуродованное тело темную, пахучую мазь. Её беззубый рот беспрестанно шевелился, выплевывая слова заклинаний на древнем, долаосском диалекте анимистов:

За четыре месяца этот безумный, противоестественный тандем — советская хирургия военного госпиталя и первобытный индокитайский анимизм — совершил невозможное. К марту 2003 года я снова могла стоять на ногах, не теряя сознания от ортостатического шока. Я была сильной, стройной и такой же красивой и ухоженной как и раньше. Появилось толко несколько новых шрамов и ожогов от сигарет, которые были практически невидны после мазей шаманки. Только немного изменившееся и повзрослевшие лицо придало Лунному Лебедю новую, хищную и пугающую грань. Симметрия вернулась, но это было уже лицо взрослого, смертельно опасного существа.

Лагерь Пхонгсали быстро вернулся к своему привычному, монотонному ритму. Капрала Бао и его троих помощников Джозеф казнил с особой, показательной жестокостью: их привязали к столбам на плацу и в течение недели скармливали лагерным псам, предварительно подрезая сухожилия, чтобы они не могли защищаться. Остальные боевики Кха, усвоив урок, снова превратились в безмолвных, дисциплинированных роботов. Снова закипел опиум в чанах, снова потянулись караваны к границе, снова зазвучала моя лютня под куполом сизого дыма.

Я приняла окончательное, нерушимое решение: я уничтожу этот лагерь. Я уничтожу всю эту цитадель до последнего кирпича и последнего человека. Каждого боевика Кха, охранявшего периметр, каждую штурмовую группу Тхи Линь, трусливого Миня и, главное, самого Джозефа, усыпившего свою совесть бангкокскими лекарствами. Я заставлю Пхонгсали захлебнуться той самой кровью и гарью, которую они производили годами.





Моё тело двенадцатилетней девочки было физически не готово к войне. Мой рост, мой вес и объем легких не позволяли мне даже перемахнуть через внешнее ограждение периметра, не говоря уже о том, чтобы выдержать многодневный, форсированный марш-бросок через непроходимые, кишащие змеями и заминированные джунгли Лаоса. Любая диверсия, устроенная сейчас, неизбежно привела бы к моей поимке. А второго шанса Джозеф мне не даст — он просто спишет меня как бракованный материал.

Мне нужно время. Мне нужно вырасти. Нужно позволить этой биологической машине набрать необходимую массу, укрепить костную структуру и накопить достаточное количество системного яда. Пытаться бежать сейчас — глупость. Я должна продержаться здесь еще несколько лет. До своего четырнадцатилетия или пятнадцатилетия, когда женский организм завершит свое формирование. Я стану для них идеальной служанкой, самой покорной и ценной вещью в этой тиковой шкатулке. Пхонгсали будет спать спокойно, его хозяева будут подсчитывать свои миллионы в банках Макао, не подозревая, что прямо у их ног затаилась змея, которая меняет кожу и методично заносит в архивы своей памяти каждую уязвимость, каждую деталь и рождает план будущей расправы.

Моя безупречная память зафиксировала эту параллельную реальность благодаря лингвистической незаменимости. В начале 2003 года, когда Тхи Линь потребовалось наладить прямые, минуя Джозефа, поставки прекурсоров из тайских лабораторий Golden Triangle, она приказала боевикам тайно приводить меня в свой бункер для перевода личной корреспонденции. Там, за двойными тиковыми дверями, пахло не дешёвым лаосским самогоном, а дорогим японским табаком, сандалом и горьким маковым цветом. Там жила Суон.

Это была болезненная, абсолютная и пугающая в своей глубине привязанность двух сильных хищников. Тхи Линь, суровая и безжалостная на плацу, перед Суон опускалась на колени. Я видела, как в полумраке бункера, пока я переводила контрабандные накладные на английский, Суон лениво курила длинную бамбуковую трубку, выпуская сапфировый дым в потолок, а Тхи Линь бережно расчёсывала её бесконечные волосы гребнем из слоновой кости.

-Кури. Будешь шикарно выглядеть.

Однажды ночью, когда я заканчивала перевод письма для бангкокского дилера, Суон вдруг подозвала меня к своей кушетке. Её пальцы, холодные и гибкие, коснулись моего шрама на голове - следа от удара Бао. Она посмотрела на меня своими огромными, бездонными глазами и тихо сказала на безупречном корейском, который она выучила в монастырской школе:

Тхи Линь, сидевшая рядом и чистившая свой американский пистолет Colt M1911, лишь глухо рассмеялась, решив, что её любовница просто забавляется с изуродованной девчонкой. Она не понимала, что Суон уже выстроила в своей голове собственный маршрут побега, в котором Тхи Линь была лишь временным щитом и поставщиком ресурсов.

Стоун убьёт Джозеф узнав о её связи с сестрой, через год. Это будет начало конца...