Страница 19 из 54
Накал
Я помню этот момент с пугающей четкостью: поршень шприца в моих руках замер, когда Джозеф вдруг схватился за левую сторону груди, его ухоженное, напомаженное лицо мгновенно приобрело землисто-серый оттенок, а изо рта потекла густая, пенистая слюна, пахнущая дорогим коньяком. Минь в ужасе закричал, выронив фарфоровую пиалу. На вилле началась паника. Вызванный из флигеля доктор Игорь, чьи руки тряслись от хронического абстинентного синдрома, смог лишь вколоть боссу ударную дозу аналептиков, но было очевидно, что полевая медицина здесь бессильна. На рассвете к вертолетной площадке на окраине лагеря пригнал частный медицинский борт из Вьентьяна. Напомаженного бога Лаоса, опутанного трубками и портативными кардиомониторами, срочно эвакуировали на континент — в закрытую кардиологическую клинику Бангкока.
Едва вертолет Джозефа растаял в желтом лаосском тумане, дисциплина в лагере рухнула. Боевики из Кхмеров, которых раньше сдерживал только животный страх перед изощренными казнями босса, почувствовали вкус крови. На второй день анархии на плацу произошла короткая, но свирепая резня.
Возглавил этот хаос капрал Бао — двоюродный брат покойного Фана, того самого кхмера, которого Джозеф два года назад разорвал джипами за мою серебряную заколку. Все эти два года Бао копил глухую, звериную ненависть к «игрушке босса». И теперь его час настал.
Они выволокли меня на середину комнаты. Заколки из черепахового панциря и бархатные резинки - подарки Джозефа - полетели на пол, смешиваясь с грязью. Бао с силой ударил меня прикладом автомата по голове, рассекая её. Горячая кровь залила глаза, но я не издала ни звука, лишь зафиксировала жажду в его глазах.
Они насиловали меня жестоко, методично, с утра до вечера, сменяя друг друга, как рабочие на конвейере смерти. Чтобы мое двенадцатилетнее тело не загнулось от травматического шока в первые же сутки, Бао приказал колоть мне наркотики. Они использовали чистые шприцы и новые иголки, ведь потом меня можно будет продать за дорого, вводя мне в бедра и ступни честнейший опиум Джозефа. И пользовались гондонами из-за брезгливости. Берегли игрушку. Спасибо им огромное.
"Первый день. Тридцать две твари побывало у меня в комнате. Вынесли всё ценное. Собрали одежду и бросили в угол комнаты, в дальнейшем этот угол станет свалкой использованных шприцов и презервативов."
"День двадцать первый. Начался ночью и ночью закончился. Видать даже им стало мерзко и противно. Пришла какая-то старуха и обдала меня двумя вёдрами воды, потом обтёрла чистой тряпкой и бросила её в угол комнаты."
Пока меня держали в комнате, во флигеле доктора Игоря разыгрывалась своя, не менее мрачная трагедия. На четырнадцатый день моего заточения боевики Бао ворвались в медицинский пункт. Старый хирург Игорь, находившийся в глубокой морфийной коме, даже не понял, что происходит, когда солдаты со смехом вытащили превязанную Иру к кушетке на солнце и облили бензином. Её труп сожгли прямо перед окнами лаборатории как «бесполезный хлам». Она была такая нежна и скромная девочка.
На тридцать шестые сутки, в полдень, когда лагерь Пхонгсали спал мертвым наркотическим сном после очередной оргии, над долиной раздался знакомый, тяжелый рокот лопастей. Вертолет.
Засов на моей двери с грохотом отодвинулся. В полосе яркого тропического света, бившего в глаза после долгих дней тьмы, появился силуэт Джозефа в белоснежном льняном костюме. За его спиной стоял бледный, исхудавший Минь.
-Они испортили холст...
-Они превратили моего Лунного Лебедя в дворовую утку. Бао ответит за это. Но что мне теперь делать с этой грязью?
Пока лагерь Пхонгсали погружался в тридцатишестидневную пучину первобытного хаоса, на континенте разыгрывалась совершенно иная драма. Великий и ужасный босс Джозеф, чье паническое бегство на санитарном вертолете выглядело как финал его земного пути, оказался жертвой не смертельного инфаркта, а собственного ипохондрического психоза и банальной гастроэнтерологической халатности.
Вся его «предсмертная» агония — с пеной у рта, удушьем и дикой болью за грудиной — была вызвана острым приступом панкреатита, спровоцированным трехдневным употреблением коллекционного коньяка в сочетании с жирными китайскими закусками и тяжелым опиумным курением. Спазм пищевода и резкий выброс кислоты симулировали клиническую картину инфаркта, а маниакальный страх смерти Джозефа разогнал его пульс до критических величин, вызвав соматический коллапс.
И вот, тридцать шесть дней спустя, бело-синий вертолет Bell 206 снова завис над каменистым плацем Пхонгсали, поднимая тучи сухой пыли и мелкого щебня. Джозеф сошел на лаосскую землю не как умирающий старик, а как триумфатор — его кожа сияла после бангкокских косметических процедур, волосы были безупречно напомажены, а новый льняной костюм ослеплял белизной.
Капрал Бао и трое его подельников, еще не успевшие протрезветь после утренней оргии, стояли на коленях в пыли, связанные по рукам и ногам толстыми джутовыми канатами. Их автоматы валялись рядом, на куче пустых бутылок из-под тростникового самогона.
Тихо, с леденящей душу вежливостью спросил Джозеф, не глядя на стоящих перед ним боевиков.
-Бао решил, что ты сдох на континенте, брат. Эти свиньи вырезали интенданта, сожгли дочь твоего русского доктора и тридцать шесть дней провели в твоей постели. Они насиловали твоего Лунного Лебедя.
Засов с грохотом сорвался. Солнечный свет, ворвавшийся в мою тюрьму, заставил мои веки судорожно сжаться. Но моя идеальная память, работающая вопреки героиновому туману, четко зафиксировала силуэт Джозефа на пороге.
Джозеф медленно сделал два шага вперед. Шелк его брюк тихо зашуршал. Он опустился на одно колено, аккуратно прижимая надушенный платок к носу, и кончиком своего тростевого стека приподнял мой подбородок. Мой серо-голубой зрачок, превратившийся в крошечную точку от лагерного опиума, встретился с его холодными глазами коллекционера.
-Они совершили святотатство, дитя мое. Они уничтожили эстетику, которую я создавал годами. Но теперь мне нужно решить... Стоит ли тратить время на реставрацию этого холста, или проще сжечь его вместе с теми, кто его испачкал?