Я просто хочу жить 2

Ещё два года

В одно из дождливых осенних утр на моем изумрудном шелковом аозай, пониже расшитого серебром пояса, расплылось маленькое, темное бурое пятно. Менархе - печать физиологической зрелости - официально ознаменовало завершение детского периода. Природа поставила свою метку на фарфоровой кукле Джозефа: Нгует Хан переставала быть просто ребенком, превращаясь в женщину.

-Теперь они заберут тебя в большой дом, Хан... Ты стала слишком заметной. Теперь ты совсем взрослая для его зверинца.

Но мой новый биологический статус изменил правила игры. Меня наконец официально переселили из полуразрушенной медицинской пристройки в центральный особняк из дерева и камня. Я перестала быть скрываемым сокровищем — Джозеф превратил меня в ключевой элемент своей наркотической дипломатии, в изысканное оружие, призванное очаровывать, усыплять бдительность и связывать воедино разрозненные звенья его подпольной империи.

В такие вечера огромный зал особняка тонул в тяжелом, сизом мареве. Я выходила к гостям в полупрозрачных шелковых одеждах, с волосами, зафиксированными тяжелыми заколками из черепахового панциря и речного жемчуга. На моем серебряном подносе лежали не пиалы с чаем, а импортные одноразовые шприцы микрофайн и темные стеклянные ампулы с чистейшим диацетилморфина гидрохлоридом, прошедшим тройную очистку в подвальной лаборатории Игоря.

Один из тайских полковников, чьи руки по локоть были в крови после зачисток в провинции Чиангмай, замер, когда кончик моей иглы под углом в сорок пять градусов плавно скользнул в его локтевую вену. Он заставил себя открыть тяжелые веки, вглядываясь в мои серо-голубые, абсолютно спокойные глаза, и прохрипел своему адъютанту:

Джозеф, сидевший напротив и лениво перебиравший пальцами длинные волосы Миня, лишь довольно, самодовольно рассмеялся:

Когда поршень шприца опускался до упора, и гости откидывались на подушки из китайского шелка, растворяясь в глубоком опиатном трипе, наступала вторая часть моей программы. Я брала в руки старинную лютню данбау, струна которой под моими пальцами издавала плачущие, вибрирующие звуки, или просто выходила на середину зала. Я пела. Мой голос, развитый дыхательными практиками вьетнамских ведьм, звучал неприродно низко и гипнотически. Я исполняла древние кхмерские баллады и храмовые танцы апсар, плавно, змеино изгибая суставы рук. Гости засыпали, а мой мозг, работая как шпионский диктофон, фиксировал каждую цифру, каждое имя и каждый маршрут, которые они невнятно бормотали в состоянии наркотического делирия.

Я сидела на маленькой шелковой подушке у самых ног Джозефа, выполняя роль синхронного интерпретатора. Мой разум мгновенно перекодировал смыслы, убирая из речи сторон лишнюю агрессию, матерные ругательства и панический страх, выдавая взамен сухие, математически выверенные формулировки.

-Хан, дитя мое, переведи, что так громко кричит этот несдержанный господин? Лениво попросил Джозеф, прикуривая длинную сигариллу от золотой зажигалки.

-Господин, он говорит, что их синдикат готов пойти на уступки и сохранить текущую цену, если вы гарантируете безопасность их караванов на северном перевале через отряды вашей сестры Тхи Линь. Они напуганы слухами о её жестокости и ищут вашего личного покровительства.

Два года в самом сердце центрального дома превратили меня в идеальную, незаменимую шестеренку в часовом механизме империи Джозефа. Мой статус казался незыблемым, моя одежда — роскошной, а защита напомаженного босса — абсолютной. Минь больше не видел во мне конкурентки; напротив, по ночам, когда особняк погружался в тишину, он часто помогал мне распутывать сложные прически, тихо напевая тоскливые вьетнамские песни о неизбежности рока. Доктор Игорь окончательно ослеп и перестал приходить в сознание, оставив лабораторию на четырнадцатилетнюю Иру. Наш тайный склад под гнилыми половицами флигеля пополнился новыми токсинами, ампулами анальгетиков широкого спектра и двумя армейскими пистолетами ТТ и маленький французский револьвер с полными магазинами. Плюсом шли наличные деньги и украшения с гостей которые я незаметно воровала. Я готовилась.

Но именно теперь, на исходе 2002 года, внутри меня впервые за все девяносто девять циклов перерождений зашевелилось странное, неизведанное доселе чувство. Моя идеальная память, зафиксировавшая сотни сценариев человеческой жестокости, начала давать сбои на интуитивном уровне. Временами, когда я засыпала в своей роскошной комнате, чувствуя холодную сталь ножа под шелковой подушкой, этот внутренний камертон начинал издавать едва уловимый, вибрирующий гул.





Каждый раз, когда я смотрела на свои отражения в зеркалах тикового зала, мне казалось, что пространство вокруг меня начинает незаметно сужаться. Стены золотой клетки Пхонгсали словно становились плотнее, а воздух в долине начинал пахнуть не маком и французским парфюмом, а застоявшейся, остывающей кровью, которая принадлежала не моим врагам. В узорах серебряных заколок, в шорохе бамбуковых листьев за окном, в слишком покорном взгляде Миня и в слишком тихом поведении Кха на плацу сквозила едва заметная, системная аномалия. Словно сам девяносто девятый цикл моего бытия начал медленно, но верно сворачиваться в тугую, удушающую петлю, финал которой не был прописан ни в одной из моих прошлых смертей. Ситуация вокруг Лунного Лебедя нагнеталась с каждым восходом солнца, и это невидимое, нарастающее давление кричало об одном: прежние правила выживания больше не работают, и впереди меня ждет нечто, к чему моя идеальная память оказалась совершенно не готова.

Это был старый, высохший как щепка китаец по имени Лао Чэнь. Его доставили контрабандной тропой из китайской провинции Юньнань. Чэнь был легендарным «проводником слепых» — человеком, который сорок лет водил караваны с опиумом через горные перевалы и знал каждый лаз в приграничных скалах. Но в этот раз его привезли не для консультаций: его легкие выплевывали черную кровь, а рассудок медленно угасал под воздействием тяжелой лихорадки.

Старик шептал на глухом сычуаньском диалекте, но моя память переводила его слова мгновенно, превращая хриплые звуки в жуткие картины.

Хрипел Чэнь, и его зрачки расширялись от ужаса перед картинками, стоявшими у него перед глазами.

По словам Чэня, полковник Кан верил, что человеческий мозг — это лучший сейф для секретных кодов Триад и военных шифров. В подземных лабораториях бункера детей лишали сна неделями, вводя им экспериментальные синтетические психостимуляторы, смешанные с ядом древесных лягушек. Им не разрешали говорить. Единственное, что они должны были делать — это слушать монотонный, непрекращающийся ультразвуковой гул и зазубривать миллионные цифровые комбинации.

Старик сжал мою руку так, что хрустнули суставы.

Мрачный финал этой истории заставил даже Иру замереть с бинтами в руках. В 1999 году, когда одна из «птиц» — маленькая девочка, чья память вместила в себя всю бухгалтерию южного направления Триад — сошла с ума, она начала петь свой цифровой код без остановки. Этот монотонный, безумный мотив подхватили остальные дети в соседних клетках. В подземном бункере начался психоз. Охранники, запертые на нижних ярусах, начали бросаться друг на друга с ножами, не в силах выносить этот ультразвуковой хор.

Старый Лао Чэнь умер ближе к полуночи, так и не придя в сознание. Его тело тихо вынесли за периметр лагеря и сбросили в овраг к свиньям, боевики Кха.

Там, в Чонсине, детей превратили в мертвые машины для цифр и уничтожили, когда шестеренки сломались. Здесь, в Лаосе, Джозеф делал со мной то же самое, но в другой, изысканной обертке. Он упаковывал мою память в изумрудный шелк, заставлял меня петь и колоть наркотики его гостям, превращая меня в свою личную, живую «железную птицу».