Дети Памяти

9.1

Странный сигнал поставил их в тупик. Наиболее скептичные члены экипажа ещё какое-то время упорствовали, прежде чем их вообще удалось убедить, что это сигнал. Он был захлёстнут фоновым шумом вселенной, заглушён даже скудным человеческим трафиком с мира внизу. Если бы не птицы, они бы никогда не заметили его в этом электромагнитном гвалте. Не более чем призрак, вплетённый в грандиозный гобелен космического шипения и треска, как единственная золотая нить в гобелене.

И не человеческий. Или, по крайней мере, он не совпадал ни с одним сигналом в записях — ни времён Керн, ни «Энкиду». Ничем, что использовали бы Осьминоги, ничем портиидским. Продукт чуждого миропонимания, различимый вообще лишь потому, что электромагнитные волны работают только определённым образом. Самые пределы вселенной — ровно настолько общая почва, чтобы он обратил на себя их внимание.

Поскольку их культура в значительной мере опиралась на научный метод, а никому не хотелось выглядеть дураком, они провели немало времени, пытаясь его опровергнуть. Вселенная полнилась вещами, что казались исполненными умысла, — пока не оказывались всего лишь голосом бездумной небесной механики. Всё слишком регулярное, вероятно, было природным — как постоянный хронометраж пульсара. Всё слишком случайное, вероятно, было природным — не более чем контурами в персиковом пушке фонового излучения. У сигнала, в который верили Врановые, был источник, и источник этот совершенно определённо находился внутри — или в непосредственной близости от — той человеческой колонии, что почти его заглушала. Эта триангуляция была едва ли не единственным, в чём они были уверены.

Подозрительная близость поднимала призрак сотни других возможностей, которые надлежало исключить, прежде чем хоть кто-то всерьёз заговорит о чуждой разумности. По мнению Миранды, все слишком уж долго гонялись за объяснениями-блуждающими-огоньками. И всё же сигнал не иссякал. В конце концов единственным выводом, что кому-либо оставался, было признать то, что Врановые просеяли из статики. Сигнал был. Он был спорадическим — умолкал на долгие периоды, затем оживал краткими всплесками. Он использовал такие длины волн электромагнитного спектра, что не потревожили бы радиоприём местных. В нём были повторяющиеся элементы. Были вариации на определённые темы. Ничто из этого никому из них ничего не говорило. Миранда перебрала все разнообразные точки зрения, какие могла привлечь. Но всё же ничто в нём не было даже отдалённо знакомо никому из них.

Птицы были в таком же неведении. Именно то, что он ни с чем не вязался, и приводило их в такое смятение. Это был фрагмент. Они пытались выдвинуть гипотезу о том целом, от которого он был отломлен, и им недоставало данных.

Посреди всего этого невзгоды Фабиана казались едва ли не пустяком. Он потерял дистанционный аппарат — тот, что послал попугать местных. Он вытянул его из атмосферы обратно на орбиту, а затем велел ему возвращаться домой. Долгий путь на тёмную сторону луны, но математически незамысловатый по его меркам. И всё же теперь, когда он вернулся проверить, как продвигается дело, аппарата там не было. Он даже не мог точно вычислить, когда именно тот сбился с курса. Телеметрия, что он присылал, казалась исправной, но чем дольше Фабиан в ней ковырялся, тем более сомнительной её находил. Голос дрона путался с отражённым эхом его же изначальных сигналов, пока Фабиан не уподобился человеку, что во весь голос ведёт разговор с собственным эхом. Будто тот самый фоновый шип, что едва не поглотил чуждый сигнал, сожрал заодно и дрон. Лишь Миранда могла уделить ему сколько-нибудь сочувствия. Для остальных — что значила потеря дрона в сравнении с этим новым сигналом? В конце концов, у них были изображения, что аппарат передал. Сам физический объект был ни туда ни сюда.

Вот только в этом-то, буквально, и была вся суть для Фабиана. Ни туда, ни сюда, ни в какое место, что он мог бы отыскать. Сгинул в эфире — способом, каким вещи, по его разумению, обыкновенно не сгинают. У Фабиана был дотошный ум, и теперь он вступил в один клуб с птицами — клуб основательно выбитых из колеи. Он проводил бесплодные часы в поисках доселе неведомой спутниковой обороны, которую люди с планеты каким-то образом протащили на орбиту.

— Как бы то ни было, ничто не наводит на мысль, что люди осведомлены об этом другом сигнале, — рассудила Бьянка. — Уж во всяком случае, они не пытаются с ним связаться.

— Они не пытаются связаться с ним сейчас, — указала Порция. Как и со всякой другой темой разговора, они увязали в собственном неведении.

После достаточного числа кругов хождения по кругу все разбрелись, и каждый выбрал излюбленный кусок данных для анализа. Фабиан слал всё новые дроны к обломкам «Энкиду». Он будет добывать всё больше данных из этого склепа — мёртвые люди, мёртвый корабль. Это помещало его в область конечных и разрешимых исследовательских задач; Фабиан, честно говоря, был в тот момент сыт по горло тайнами космоса.

Основная часть остального экипажа пыталась выудить что-нибудь ещё из чуждого сигнала.

Миранда предоставила остальным над ним корпеть. Шли дни, и их нарастающая досада наводила на мысль, что она приняла ровно верное решение. Не то чтобы он её не интересовал, но Миранду интересовало всё. Переживать всё — в этом вся она и была. Макробиологический мир, который все прочие принимали как должное, оставался для неё источником новизны даже теперь. Она посвятила себя человеческим сигналам, что всё так же прилежно записывались приборами «Шкипера» и его россыпью дронов и спутников. Она станет главным экспертом в области, состоящей из одного человека.

Она принялась составлять картину жизни на том мире. Её взгляд на неё был одновременно очень общим и странно частным. Ей приходилось отчаянно скрести по сусекам в поисках хоть какой-нибудь полезной информации среднего плана, что позволила бы ей ясно увидеть, как сформировалась колония, каково её государственное устройство, сжатая история, основополагающие принципы. Болтая между собой, люди внизу были досадно не склонны произносить долгие пояснительные речи со сносками. И всё же картина складывалась сама собой. Поселение, что перебивается кое-как. Центральный жилой узел, который они звали просто Приземлением. Разбросанные обособленные фермы в расходящемся узоре — она могла нанести их на карту, используя дроны для триангуляции источников сигнала. Хорошая земля там была на вес золота, и она подслушивала жалобы, споры и запутанные наследственные тяжбы, соседей, чешущих языки о соседях. Ни на миг не воображающих, что их подслушивают чуждые захватчики со звёзд.

Ни разу среди них не упоминался чужак — так ей поначалу казалось. Разговоры о визитах, о семье, о перемещении товаров, о спросе и предложении. Богатство имён, обороты речи, отклонившиеся от Человеческого языка Мира Керна и «Гильгамеша». И внутри Миранды — по-настоящему внутри, в молекулярных библиотеках опыта, что были её сердцевиной, — начала складываться картина того, каково это — быть ими. Гипотеза. А для чего же и нужна гипотеза, как не для проверки?

Ей стало нехорошо, когда она обнаружила сообщения, предостерегающие о чужаках.

Это мы? Но упоминания всплывали в передачах, предшествовавших дрону Фабиана. Это была общая нить, что снова и снова выныривала в данных. Люди видели чужаков возле фермы. Рассказ из вторых рук об украденном. Кто-то отнекивался от того, чтобы путешествовать после наступления темноты. Мысль, просочившаяся сквозь весь этот будничный обмен, — что они не одни. И что эти другие — не друзья.

— Это почти как будто они и сами не знают, верить ли этому, — предположила Порция, когда Миранда пришла к ней с уликами. Упоминания были такими обиняковыми: некий другой, помянутый вскользь, редко названный. Соперничающий народ, живущий за холмом, за горизонтом, где-то. Колония-призрак в огромной бесплодной шири неукрощённого мира.