Дети Памяти

6.3 Лифф

После конца-летних бурь — для этих буйных сезонов, что обрамляют летнюю пору роста, люди говорят просто «Гроза» и «Послегрозье» — дед берёт её в ещё одну поездку. С ними Гембел и Халена Гарм, и даже бабушка, хотя старуха не большая охотница до разъездов. Автомобиль везёт их к самому побережью, где река изливается в огромную, взбитую ветром необъятность моря. Они прихватывают и один из больших грузовиков-тягачей, чей прицеп забит цистернами, что бренчат и булькают при всяком толчке земли. Земля здесь совершенно бесплодна, все перемены, сотворённые человеческими руками, остались далеко позади. Лифф знает из своего лоскутного образования, что единственное, что живёт здесь, — это то, что на Имир поместили изначальные терраформеры (Древние, говорит бабушка Эси). Она видит лишайник, коркой затянувший камни, а там, в тёмной воде, — растениеподобные инженерные крупицы, что вносят вклад в кислород атмосферы. Дед Холт и Основатели приложили немало усилий, но именно труд Древних вообще позволил им зацепиться.

Теперь будет ещё и рыба. И вся экспедиция отдаёт этаким карнавалом. Странное празднество после того, как урожай убран, а бури миновали. Потому что, как, запинаясь, объясняет Гембел, рыба в море им не нужна. Но искусственный планктон сам регулирует свою численность, так что, если он введёт рыбу, она сможет поедать его в изрядных количествах, а зелёные крупицы всё равно будут размножаться, восполняя убыль. И вот, в качестве этакого личного проекта, он постановил, что рыба — будет.

— Штука, штука, понимаете ли, вот в чём, с этой породой сома, которую я использую, — говорит он им. — Это, да, как та порода, что мы держим в аквакультурных загонах, ровно как, только — крупнее, а штука с сомовьей породой в том, что тут вообще-то нет никакого предела. И хищников, разумеется, нет. Я даже не знаю, каких размеров они могут вырасти. Позже нам понадобятся лодки. Я попрошу, попрошу Олфа спроектировать мне лодку. Когда он, когда будет время, ясное дело. Эси рассказывала мне, что Древние в свои дни фиксировали поистине громадные виды — просто от такого вот фильтрационного питания. Мы пойдём на рыбалку, Хеорест! На рыбалку за исполинами! — Они прихватили немного забродившего рисового вина — впервые за всё время с рисовых полей набрался излишек, чтобы его сделать. Они выпускают полдюжины подопытных сомов, и Гембел настраивает свой ручной прибор на приём сигналов от их датчиков, чтобы следить, выживут они или погибнут. Лифф виснет на руке деда и слушает разговоры — и новоречь про Имир, что́ они построят в следующем году и когда смогут делать бумагу или биотопливо; и староречь про дом, который они помнят и которого ей никогда не увидеть.

Затем, уже очень поздно, дед Хеорест будит её. Большинство взрослых уже улеглись спать, попросту растянувшись в выцветших оранжевых спальных мешках, что достались с «Энкиду» и всё ещё кое-как самонагреваются и не пропускают воду. Дед из счастливого, смеющегося и балагурящего с Гембелом, сделался печальным. Такое ей не очень-то по душе, но это часть его, другой человек, который всё ещё её дед.

— Прости, что мы не смогли сделать для тебя мир получше, — говорит он ей. Они на дюне над лагерем, а над ними — хрустальные точки звёзд. Оба глядят в бесконечность океана.

Лифф нечего на это сказать. Мир таков, каков он есть. У неё никогда не было другого, чтобы сравнить.

— Так будет не всегда, — говорит он. — Тебе придётся много трудиться. Вам всем придётся. — Он, должно быть, думает и о других детях, а к этому времени на подходе и новые. В Приземлении и окрестных фермах без малого тысяча человек, и каждый трудится не покладая рук. И одна из вещей, над которыми они усердно трудятся, — это дети. Пусть Лифф и первый ребёнок, родившийся у пары, что оба открыли глаза под имирским солнцем, но лишь первый из многих. Она знает, что это постоянная головная боль для Гембеловых расчётов. Как ему, по его же публичному заявлению в Совете, приходится непрестанно расширять свои планы, чтобы поспевать за всеобщим блудом (слово, которое «Долька-Обучалка» отказалась ей растолковать, но она поняла его из контекста).

— Всё будет хорошо, — говорит она ему, как говорила и прежде, а он свирепо хмурится на море.

— Будет лучше, — обещает он, а затем стискивает её руку, и взгляд у него почти дикий. — Лифф, — говорит он, — там, снаружи, есть что-то ещё.

Она не понимает, но что она понимает — так это то, что она у зияющего края одной из тех Больших Штук, о которых взрослые не говорят при детях. И даже не одной из привычных штук, вроде секса или всех тех закрытодверных обсуждений перед тем, как они снова отправили «Уршанаби» наверх, к старому кораблю-ковчегу, отягощённые виной и тревогой. В деде — жуткое возбуждение, нечто, что он явно признаёт жутким, даже пока оно наэлектризовывает его. Нечто запретное, что он всё равно намерен совершить.

Экспедиция случается в середине зимы. Не лучшее время для странствий, спору нет, но лето — это когда работы больше всего, а сезон гроз был бы и того хуже. У них ещё довольно снаряжения с «Энкиду» — пальто и сапоги, что сами терморегулируются, переносные плитки, обогреватели и лампы, вся эта драгоценная, сберегаемая техника, которую всё труднее и труднее чинить. А новое снаряжение, что они делают в литейных и мастерских Олфа, вполне пригодно. Прочнее, менее зависимо от редких элементов, надёжного источника которых у них нет. Инженер время от времени ходил в старательские вылазки, но пока Имир отказывался выдавать какие-либо удобные залежи церия, неодима и им подобных. Они ограничены тем, что было добыто с «Энкиду», а эта конкретная жила уже не так легко досягаема. И вот Лифф глядит в будущее, где дети её собственных детей будут знать лишь технику попроще — биотопливные двигатели внутреннего сгорания или даже телеги, влекомые большими хрюкающими тягловыми свиньями, которых Гембел вывел из их мясной породы. Солнечная энергия, энергия волн, возобновляемое, многоразовое — потому что они попросту не в состоянии поддерживать ту жизнь, к которой привыкли. Тяжкий труд, но — это уже говорят её родители — благодарный. Хорошо прожитая жизнь, на службе разрастанию их общины здесь, на Имире. Когда-нибудь, без сомнения, они вернут себе те высоты изощрённости. Они сохранят древние руководства и записи, «Дольки-Обучалки» и прочие инструменты. Или же, когда они больше не смогут ни запитать, ни проиграть, ни починить эти носители, они перенесут самые насущные мысли и знания на формат попроще, лучше подходящий их более простой жизни. Олф уже толкует о печатных станках и бумажных фабриках. Это не будет варварством, твердят себе все. Прочные, деревенские, честные жизни. Что в этом дурного? Они не забудут, кто они и откуда пришли.

Лифф видит, что дед Холт всем этим недоволен. Из всех взрослых, кого она знает, он один из немногих, кто не твердит ей и всем вокруг непрестанно, что всё в порядке, это та жизнь, что у нас есть, лучше, чем быть мёртвым на Земле. Что надо предвкушать возведение следующего нового здания, первый спиленный на брус ствол, урожай следующего года, что будет чуть-чуть получше нынешнего. Потому что жизнь на Имире трудна, но они растят колонию и всё время улучшают условия. Гембел, Олф и команды подмастерьев, что они обучают, — все впряжены вместе и тянут Приземление в более радужное будущее шаг за шагом, сезон за сезоном. Холт стар, а Лифф достаточно взрослая, чтобы понять, что он боится не дожить до той мнимой точки в будущем, когда всё станет настолько лучше, чтобы он остался этим доволен. Она понимает, что дело в том, что за каждый шаг, что делает вперёд колония, это «лучше» тоже отступает на шаг, так что оно вечно на одном и том же недостижимом расстоянии. Холт знает, что, если он собирается увидеть это «лучше», ему нужно пуститься бегом.