Дети Памяти

Они пришли за ней и за Полом, и с этим она мало что может поделать. Дети пытаются встать на пути. На какое-то короткое время они оказываются на удивление действенной защитой — по крайней мере, для Пола. Они с неожиданным упорством и изобретательностью отдирают руки и хватающие пальцы, так что он снова и снова выскальзывает из захвата. Ополчению в итоге приходится гоняться за ним по всему дому и выволакивать его из шкафчика, такого маленького, что он и поместиться-то в нём не должен был. К тому времени всякие люди уже отобрали у него детей, растащили поодиночке — вероятно, из лучших побуждений. Вероятно, думая, что спасают их от влияния дурного человека, безумца, ухающего извращенца. Пол кричит, зовя их, будто местные оторвали часть его самого, и дети откликаются. Бессловесная, чуждая какофония, что переводит в звук чувства и требования, которые для этой среды никогда не предназначались. Миранде это звучит трагически; толпе — жутко. Один из ополченцев расшибает Полу голову дубинкой, чтобы тот замолчал.

Что до неё — она не сопротивляется. Едва вырывается, когда её берут. Она слишком ошеломлена скоростью, с которой всё переменилось.

Кое-какое представление о том, что стряслось, она получает, пока их всех гонят в центр города. Там Первое древо — теперь, конечно, мёртвое, но она помнит его живым и цветущим, раскинувшим ветви символом всего, чем могла бы стать колония Имира. Она очень боится, что и мёртвым оно продолжает свою символику. С его ветвей сбрасывают верёвки.

Ферму, на которой работал Фабиан, минувшей ночью атаковали, выясняет она. Ближе к самому Приземлению налётчики ещё никогда не подбирались. И теперь она уверена, что никаких Секкеров нет — или по крайней мере налётчики не Секкеры. Существовал давний миф о второй колонии, восходящий далеко вглубь имирской истории. Страх, что кто-то ещё сошёл со старого корабля-ковчега и обосновался сам по себе. Соперники, чужаки, люди издалека. Миранда может лишь гадать, насколько она и остальные ненароком этому поспособствовали. Ну нет — ведь вера эта глубоко укоренена в их прошлом, но… Миг разрыва.

И всё же люди верят в Секкеров. Все, пожалуй, кроме тех, кто по ночам, в капюшонах и с замотанными лицами, отправляется к подворьям своих соседей и уводит скот, запасы и орудия. А может, и они верят. Может, они говорят себе: Это лежит и просится, чтобы его взяли; они и защитить-то своё не могут. Пусть лучше возьмём мы, чем чужаки. Когда её обвиняют в том, что она Секкер, она пытается сказать им, что такого не существует. Пытается заставить их увидеть, что они просто растят рак в собственной плоти. А когда её обвиняют в том, что она чужачка, — что она может сказать? Ей предъявляют истории, что она рассказывала про ферму, с которой пришла, и говорят, что всё это ложь, — и много ли она может, положа руку на сердце, возразить? Она, что всегда считала свою ложь достаточно добротной, чтобы одурачить этих простых людей. В более счастливые времена люди задавали меньше вопросов, но счастья, чтобы на всех хватило, сейчас немного.

Улыбки она всё-таки видит — большие, оскаленные улыбки, — и по большей части они среди ополченцев с ружьями, которые попросту вне себя от восторга от адреналинового прилива, что даёт им всё это упражнение во власти. Они пихаются и перешучиваются между собой, гикают и слишком громкими голосами говорят, как это им покажет. Она знает, что они даже не знают, кто они, эти пришлые. Но это неважно, стоит тебе однажды решить, что есть «мы» и есть «они». Значение имеет один лишь факт разделения.

Помимо ополченцев, на большинстве лиц — ненависть, либо искренне питаемая, либо ещё более искренне разыгрываемая, чтобы никто в следующий раз, когда захочется устроить показательную расправу, не мог обернуться и сказать: Что-то не припомню, чтобы ты в прошлый раз ненавидел достаточно.

Тут входит Порция. Её не поймали, и она увидела, что происходит. Хотя собралось полгорода, а она всего одна женщина, она предпринимает молодецкую попытку. У неё два ополченских ружья — те грубые огнестрелы на химическом заряде, что ещё умеют делать на Имире. Она наповал убивает мужчину, державшего левую руку Фабиана. Наповал убивает мужчину, стиснувшего плечо Миранды. Миранда чувствует горячий след пули у самой щеки. Затем в руках у Порции ножи, и она устремляется напрямик к Фабиану. Толпа рассыпается, ополчение пытается встать у неё на пути, а она в кровь ранит всякую руку, что к ней тянется, отделяет пальцы от дубин и топоров, вокруг которых они сомкнуты. Ни на миг не замирая, уклоняясь и прыгая в судорожно-рваном неистовстве движения, она рвётся к брату. Первый же выстрел, что кто-то пытается сделать, лишь убивает мужчину у неё за спиной. Она выхватывает ружьё из чьих-то рук и посылает пулю обратно вдоль той же линии. В этот миг она сверхчеловечна. В буквальном смысле быстрее, чем полагается уметь двигаться человеческому телу.

Со второй попытки её подстреливают. Пули она всё же не быстрее. Миранда видит багряный расцвет крови на плече Порции, когда удар разворачивает её. Даже тогда она всаживает клинок кому-то в ногу — просто в ближайшую к тому моменту ногу, потому что выбирать ей уже не приходится, — прежде чем на неё налагают руки, держат и забивают наземь.

Миранде хочется сказать, что Порция только всё ухудшила, но с ветвей Первого древа свисают четыре петли, так что ухудшать, вероятно, уже особо и нечего.