Дети Памяти

4.1 Лифф

В ту ночь в Доме Совета большое собрание. Зал набит битком, и, поскольку и дядя Молдер, и отец Лифф в этом году оба в Совете, вся семья в итоге оказывается там. Отец Лифф считает, что оставлять жену и дочь одних небезопасно. Если кто-нибудь придёт, пусть уж лучше уводит скотину, а не позволяет себе большего. И, разумеется, никто не говорит этого Лифф напрямую. Но ей теперь двадцать шесть — достаточно взрослая, чтобы читать между строк и подслушивать у дверей. Скотину никто не крадёт, потому что Гарм и другие остроспинки разгуливают по ферме на воле и чужаков не жалуют, но мысль всё равно висит в воздухе: а вдруг кто-нибудь всё же. Что они могут заявиться в достаточном числе и с достаточной злобой, чтобы клыки остроспинок их не отпугнули. Что они там, снаружи. В холмах. В лесу. В тенях. Среди нас.

Глашатай Совета — старый Аркелли, чья борода железно-седая, коротко подстрижена на подбородке и косматится на бакенбардах. У многих мужчин теперь такая же стрижка — странное единообразие. И у дяди Молдера тоже — Лифф думала, что это просто такая у него борода, пока не видит этот же фасон, отражённый по всей толпе внутри Дома Совета. У отца борода всё та же кустистая лохматина, что и всегда, но теперь из-за этого он выглядит иначе — и неуютно оттого. Потому что Лифф понимает, не нуждаясь в объяснении почему, что выглядеть иначе — нехорошо.

У Аркелли заготовлена целая речь, а остальной Совет сидит по обе стороны от него, кивает и напускает на себя суровость. Хранилища Приземления пусты. Грядущий урожай будет насущно важен. Все дети нужны, чтобы топтать жуков и выкорчёвывать их личинок, дабы не допустить никаких потерь.

Дядя Молдер подаёт голос:

— И личинок в этом году будет много, повыкорчёвывать придётся немало. Уйма всякой мошки, которую топтать. — Лифф уже достаточно взрослая, чтобы понять и то, что имеет он в виду не одно лишь это.

Аркелли бросает на Молдера взгляд, и она обнаруживает, что и этот взгляд ей понятен. Потому что Аркелли стар, а Глашатаем бываешь два года, и кому-то придётся ступить в его сношенные башмаки. Обыкновенно это был бы другой старик, а иногда старуха, но в толпе есть некое настроение, которое словно говорит, что дрожащим и морщинистым рукам город доверять больше не может. Аркелли это считывает и — хотя с приходом Послегрозья он всё равно оставляет пост — тянет против течения, как человек, плывущий вверх по реке. Строит из себя твердокаменного, хотя так очевидно ломок. — Мы и штрафы для скопидомов повышаем, — объявляет он всем. Придавая голосу жёсткости, а глазам — обвиняющего блеска. — Раньше можно было отделаться щелчком по носу, но с такими урожаями, что у нас были, спускать это больше нельзя. Ступайте и разнесите весть: всякий, кого уличат в том, что зажимает от города про свои погреба и брюхо, поплатится конфискацией добра и скота — и не только того, что было припрятано. Мы не можем содержать тех, кто не желает вносить вклад в общее благо. И если когда-нибудь дойдёт до того, что нам придётся решать, кому выделить выручку из общественных запасов, — уж будьте уверены, мы попомним. — Одобрительный ропот собравшихся там добрых, достойных людей. И это ещё одно откровение для Лифф, которая понимает, что все они пришли сюда показать, что они добрые и достойные. А те, кто снаружи и слышит всё из вторых и третьих уст, потому что не пришёл достаточно быстро, чтобы протиснуться за дверь и оказаться внутри, — те, может, не такие уж добрые и достойные. А те, кто не проделал путь с дальних ферм или не явился по какой иной причине, — те, может, вовсе не добрые и не достойные.

Затем Глашатай даёт слово Пардо Аллейну, который-таки проделал путь с одной из дальних ферм и рассказывает, как лишился скота и запасов из-за шайки грабителей в масках, что пришли с ружьями. Как он с семьёй забаррикадировался в доме, а его свиней-остроспинок всех перестреляли. Это не впервой. И повторится снова. Что Совет намерен с этим делать?

— Секкеры, — говорит кто-то в толпе, и это как в одной из выдуманных волшебных историй из книги Лифф — то, как слово вдруг оказывается по всему залу. В каждой голове и на каждых устах, так что Аркелли приходится стучать посохом об пол, требуя тишины.

— У нас есть патрули, — говорит он. — Ополчение вышло с ружьями. Мы ищем их стоянки и найдём их. Но урожай на подходе, и на него понадобятся все руки. Каждый мужчина с ружьём — это один недостающий в поле. Нам нужно соблюсти равновесие. — Это здравый смысл, но, когда тебя прижали к стене, у здравого смысла есть свойство звучать слабо.

Дядя Молдер снова встревает, не в свой черёд, силой пробиваясь в разговор.

— Надо задаться вопросом, откуда они знают, куда бить, — говорит он. — В смысле, какие из наших ферм уязвимы. Мы ведь все знаем, а? — Глаза шныряют по залу, точно мухи. Лифф его, честно говоря, ненавидит. Он родня, но он спорит с её отцом и мастак расписывать доброе рабочее рвение, ни дня толком не отработав. И вот он тут, треплет языком, метя в следующие Глашатаи. Он бы что угодно сказал. Лифф это видит. Почему больше никто не видит? Но на Молдера никто не смотрит. Все смотрят на своих соседей — или на соседей своих соседей. Потому что он имеет в виду шпионов. Он имеет в виду людей, которых Секкеры засылают в город, чтобы планировать свои налёты и нападения. Хотя Лифф вообще ни о каких нападениях не слыхала до последних двух неурожайных лет. Она гадает, скажет ли что-нибудь отец, ведь дома он всегда скор осадить Молдера, когда дядя заводит такие речи. Но он молчит, и она понимает, что он тоже боится — как бы все эти подозрительные взгляды не обратились на него. Может, теперь он и дома ничего не станет возражать.

— Это Стражи!

Все умолкают.

Лифф слишком мала ростом, чтобы разглядеть, кто это сказал. Кто-то у задней стены, кто-то в дверях. Тощая рука машет в воздухе. Надтреснутый женский голос. Да и сама женщина надтреснутая. Протискивается в зал острыми локтями — это вдова Блиск, что старше Аркелли и перебралась со своей фермы в прошлом году, после того как Совет решил, что вести хозяйство ей больше не под силу. С тех пор она — городская докука, потому что ум у неё соскочил с одной из петель, как говорится, и всё время криво болтается.

— Стражи! — кричит она теперь, пока люди пытаются выпихнуть её вон. — Спустились за то, что мы сделали! За то, что мы сделали с ними! Поминовения всегда мало!

Лифф хочется тут же вскочить, найти что-нибудь, на что встать, и потребовать, чтобы люди сказали ей, кто такие Стражи и что за столь ужасное случилось, но встать не на что, и она знает, что никто ей не скажет. Просто свалят её в одну кучу с вдовой Блиск — надтреснутой, с одной сорванной петлёй. От невежества и бессилия ей хочется завизжать.

Все заняты либо выдворением вдовы Блиск, либо показным неслушанием того, что она пытается сказать. Все, кроме Лифф — и, когда она обводит зал взглядом, ещё одного человека, с чьими глазами она встречается.

Миранды, школьной учительницы, втиснутой в угол. Её выражение так громко вопиёт об инаковости на взгляд Лифф, что она диву даётся, как оно не заглушает жалоб вдовы. Точно громоотвод, что попросту ждёт грозы. Но её лицо начисто лишено той тени, что легла на лица прочих взрослых при упоминании Стражей. Тени, которая, по разумению Лифф, есть вина.

Она гадает, вправду ли Миранда — всего лишь молодая женщина, пришедшая с одной из многих-многих прогоревших дальних ферм. В конце концов, город кишит людьми ровно с той же печальной историей. Или же она что-то иное? Что-то опасно инаковое. Но из всех учителей, что были у Лифф, Миранда — единственная, кто ей понравился, единственная, кто научил её чему-то интересному. И, может, теперь она сумеет научить Лифф тому, чего не желает никто из прочих взрослых.