Дети Памяти

3.4

Врановые не задавали вопросов. Не то чтобы им недоставало любопытства — оставленный по всему кораблю след из разобранных и вновь собранных систем свидетельствовал об обратном. Однако познавали они через исследование — или, по крайней мере, таков был Мирандин анализ их разрушительного поведения. Остальной экипаж старался как мог приспособиться к этому кочующему сгустку хаоса, каким была их парочка. Подготовка к переходу между звёздными системами была делом нешуточным, и никому не хотелось за него браться, если пара Врановых возьмётся разбирать жизненно важные узлы двигателя в самый неподходящий момент. А потому Миранде доставалась уйма тяжёлых взглядов, постукивания лапок и тревожных вихрей цвета от товарищей по экипажу.

Птицы отвечали на её вопросы, но она не знала толком, о чём их спрашивать. Их ответы выходили ломтями инструкции по эксплуатации из эпохи Керн. Они могли толково рассуждать о технических материях, а если она спрашивала их о жизни на Рурке, выдавали ей энциклопедические статьи по экологии и геологии, но ничего, что намекало бы на внутреннюю жизнь хоть у одной из них. И между ними было отчётливое разделение труда. Одна была куда напористее в своей любознательности, другая сведена до этакого архивного писаря и штучного сборщика. То ли это просто разница в характерах, то ли…?

— Я собираюсь отправить остальных в спячку, чтобы подготовить к переходу, — сказала ей наконец Керн.

— А это разумно? — Миранде не хотелось думать о том, как птицы попытаются разобрать занятую анабиозную капсулу.

— Они уже разрушили и заново собрали одну из спальных капсул, — сообщила ей Керн. — Ты, полагаю, заметила, что они никогда не повторяются?

Миранда не заметила — ей и без того хватало новизны, которую надо было усвоить. Впрочем, беглый просмотр памяти подтвердил, что это правда. Раз исследовав что-либо, птицы к этому уже не возвращались.

— А ты знала, что они ведут дневник? — добавила Керн. — Используя наши системы. Что бы они ни разобрали — они это записывают. Вернее, одна записывает, а другая читает. Из чего следует, что базы данных на Рурке — не просто украшение.

— Читать не значит понимать. — Миранда наблюдала, как птицы пререкаются над раскладкой из медицинских деталей.

— Тебе нужно больше с ними разговаривать.

— Я пыталась. Их ответы не очень-то назидательны.

— Тогда не задавай им вопросов. То, что они не расспрашивают тебя, ещё не значит, что им не хочется знать. Расскажи им о себе, — предложила Керн. — Я сконструировала для них особые капсулы для сна на время пути, но не хочу укладывать их, пока не буду уверена, что они понимают, что происходит. — Она кисло глянула на Миранду. — Тебе это знакомо.

Миранде было знакомо. Той же самой логикой она руководствовалась, оставляя Джодри и Бьянке побольше простора. Ведь люди ждут худшего, когда знают, что ты такое. Они с Керн были в некотором роде родственными душами. Их просчёты в прошлом приводили к достаточно тяжким последствиям, чтобы пальцы указывали на них слишком уж охотно. Ей не хотелось быть чересчур ретивой похитительницей тел. Керн не хотелось, чтобы какой-нибудь другой её экземпляр обозвал её похитительницей за то, что она увозит птиц из их дома. А Керн всегда была самым суровым критиком Керн.

И вот Миранда сидела с птицами и просто разговаривала. Изначальная Миранда была особой болтливой, общительной, до крайности компанейской. Приятно было иногда дать этому волю. Она говорила и слушала звучание голоса, что был у этого тела, — не вполне такого, как у оригинала, несмотря на все старания, — а птицы хотя бы вежливо изображали, будто слушают.

— Изначальная я — та Миранда — не могла насытиться новым, — рассказывала она им. — Мысль о том, чтобы стать частью чего-то, что всегда будет искать неведомое, — далеко за пределами человеческого срока жизни, потенциально столько же, сколько вообще будет длиться жизнь… Она превозмогла своё отвращение. Сумела увидеть в этом возможность, а не угрозу. И она, вероятно, всё ещё где-то там, но она знает, что она и здесь тоже. Часть чего-то большего. Вот, собственно, наш девиз. Вот что держит всех вместе, когда мы разбросаны так далеко друг от друга. Есть ли в этом для вас хоть какой-то смысл?

Птицы склонили головы, разглядывая её ясным взором.

— Совершенный смысл, да, — сказала одна. И: — Изначальная ты не могла насытиться новым, — от другой — Готи, как ей подумалось.

Просто повторяют, как попугаи? — прикинула она, но нет, не совсем. Подтвердили «ты» вместо «я», которое использовала она. Малая перемена, но за ней стоял смысл. — Мы ищем именно новое, понимаете? Целую новую планету. И, может, там ничего не окажется. Может, терраформеры до неё даже не добрались. Но вдруг всё-таки… Жизнь драгоценна. В галактике миллион мёртвых глыб. Мы открыли лишь один мир, где жизнь развилась независимо от Земли. — Мой мир, мой истинный дом. — Вот почему и ваш мир так драгоценен. Вот почему мы всё ищем и ищем.

— Мы понимаем, — прокаркал Гетли. — Жизнь драгоценна.

— Рене Пеппер понимала, что жизнь драгоценна, — добавила Готи. — Потому она нас и создала.

Миранда моргнула, затем огляделась в поисках Керн. ИИ отказалась являть себя зримо, но она услышала клинический голос у себя в ухе:

— Любопытно. Рене Пеппер была одним из терраформеров Рурка.

— Она очень нас любила, — сказала Готи. — Мы были чем-то новым. И она не знала, чем мы станем. Целой новой культурой — если только там ничего не окажется.

— Жизнь драгоценна, — снова вставил Гетли, но с иной интонацией, не вполне понятной, — и всё же Миранда могла уловить в ней смысл, силящийся перекинуть мост через пропасть.

Мои слова. Или не её слова, но будто они разобрали её фразы на части, а затем собрали заново, чтобы передать иной смысл. Даже сама их манера говорить была жутковатым эхом её собственного речевого строя — того, что она унаследовала от пра-Миранды.

Идя на поводу у догадки, она принялась рассказывать им о Мире Керна и о той истории, что привела к встрече людей с пауками и превращению их в Людей, с большой буквы. Вместо того чтобы рассказывать так, как рассказала бы Миранда, она соединилась со своей внутренней Порцией, без усилий переводя паучьи мысли на тот старинный человеческий язык, что был у неё общим с птицами. Такого рода межвидовая лингвистика как-никак была частью её работы. Недаром её звали Собеседником. И если она барабанила пальцами по полу или изгибала брови чуть чаще обычного — что ж, это просто просачивались исходные способы передачи. Порой, когда она бывала Полом, она загоняла свою человеческую кожу за пределы её возможностей и вся покрывалась синяками, пытаясь изобразить хроматофоры.

Птицы слушали и отвечали, и в том, как они говорили, она слышала рьяную, прямодушную решимость Порции. И всё же там прослеживалась общая нить, послание, что готово было прицепиться попутчиком к любому сигналу, идущему в нужную сторону. Её пронизал трепет соприкосновения, которого прежде не было. Они переймут любую манеру речи, какую она на них испробует, но, ровно как она сама говорила сквозь маски скопированных ею умов, так и нечто отвечало сквозь птичье подражание. По крайней мере, такова была её оценка. Или оценка той поддельной Миранды, которой я притворяюсь. Что за их изображением Миранды, которую птицы копируют, стои́т нечто подлинное.

— Это сложно, — сказала она Керн. — Вероятно, они понимают.

— Это не очень-то научно, — посетовала ИИ. — Я всё ещё не убеждена, что это не биологическая «Элиза». — Она нахмурилась при этой мысли, обращаясь к старым воспоминаниям.