Пышка для спасателя

Я вспыхиваю. Слезы мгновенно вскипают на глазах, губы начинают дрожать.

Это больно. Это все еще чертовски больно слышать.

Я опускаю голову, готовая провалиться сквозь землю, готовая выбежать из палаты…

— ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ!

Рев Егора закладывает уши. Он такой громкий, такой страшный, что Кристина отшатывается назад, споткнувшись о ножку стула.

Егор, забыв про переломы, забыв про боль, рывком садится на кровати. Его лицо искажено яростью. Прибор на пальце начинает истерично пищать из-за скачка пульса.

— Ты не смеешь, — чеканит он, задыхаясь от боли и гнева, — ты не смеешь даже смотреть в ее сторону! Ты ноль, пустое место! А она… — Егор переводит на меня горящий взгляд и снова смотрит на Кристину, — она завела мое сердце, пока ты визжала в коридоре, боясь испачкать свое пальто! В одном ее мизинце больше красоты, чем в тебе.

Кристина вжимает голову в плечи. Она никогда не видела его таким.

Она привыкла к удобному, снисходительному Егору, который оплачивал ее капризы. А сейчас перед ней сидел зверь, готовый разорвать любого, кто тронет его женщину.

— Ты пожалеешь об этом, — шипит Кристина, пытаясь сохранить самообладание.

Она судорожно поправляет сумочку.

— Ты останешься калекой, и эта жируха тебя бросит! Вы стоите друг друга! Уроды!

Она разворачивается на каблуках и вылетает из палаты. Дверь с грохотом захлопывается.

В комнате повисает тяжелая тишина.

Егор, тяжело дыша, оседает обратно на подушки. Его лоб покрыт крупными каплями пота, он держится за больную грудь, судорожно глотая воздух.

Я стою в углу, и из моих глаз непрерывным потоком катятся слезы.

Я плачу не от обиды, а от невероятного, ошеломляющего счастья, которое разрывает грудную клетку.

Егор назвал меня красивой. Он защитил меня так, как никто и никогда в моей жизни.

Я ставлю лоток на стол и на ватных ногах подхожу к его кровати.

— Егор… нельзя так резко вставать… швы… — лепечу я, всхлипывая, пытаясь профессионально осмотреть его грудь.

Но он не дает мне этого сделать.

Его здоровая, сильная рука обхватывает мое запястье и резко дергает на себя. Я теряю равновесие и падаю прямо на край его кровати, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его плеч.

Мы оказываемся так близко, что я чувствую его прерывистое дыхание на своих губах.

— Иди ко мне, — хрипло шепчет он, глядя мне прямо в глаза.

Его рука скользит по моей спине, забирается под воротник хирургической рубашки, его горячие пальцы касаются моей обнаженной шеи, вызывая по телу электрические разряды.

— Егор, кто-нибудь зайдет… — слабо сопротивляюсь я, хотя сама подаюсь вперед, навстречу этому гипнотическому взгляду.

— Пусть только попробуют, — рычит он и, приподнявшись, решительно накрывает мои губы своими.

Это не нежный, робкий поцелуй.

Это поцелуй человека, который вернулся с того света и теперь точно знает, чего хочет.

Он целует меня жадно, властно, глубоко, выбивая из меня весь воздух, все мысли, все мои многолетние комплексы.

Его губы жесткие, с привкусом лекарств и абсолютной, безоговорочной мужской уверенности.

Я отвечаю ему, растворяясь в этом поцелуе, зарываясь пальцами в его волосы. Мои слезы катятся по нашим щекам, но мы оба не обращаем на них внимания.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, он прижимается лбом к моему лбу. Его пальцы нежно очерчивают контур моего лица, стирая влажные дорожки.

— Моя, — он говорит так твердо, что у меня перехватывает дух. — И как только меня выпишут из этой богодельни, Букачева, я поведу тебя на нормальное свидание. И попробуй только сказать «нет». Я тебя из-под земли достану. Поняла?

Я смотрю в его невыносимо голубые глаза, шмыгаю носом и счастливо, широко улыбаюсь:

— Поняла, Егор Дмитриевич. Поняла.