Мы (не)возможны

— Я про нашу встречу в ресторане осенью. Когда я представилась тебе Асей.

Герман недоуменно молчит.

— Я пришла в тот ресторан, потому что знала, что ты там будешь. Слышала, как папа говорил с тобой по телефону об этом. В том ресторане я знала, кто ты, Герман. Я подстроила нашу случайную встречу.

Он в шоке.

— Зачем ты это сделала?

— Не важно. — Под шокированный взгляд Германа я поднимаюсь на ноги. — Завтра я уволюсь из компании и уеду в Питер. Наши отношения прекращены. Прощай, Герман. — Я киваю на папки на столе. — И пожалуйста, не надо войны.

Глава 40. Визит

Я оставляю Германа в полном шоке и недоумении, когда покидаю его квартиру. Он не идет за мной, не останавливает меня. Тем лучше. У меня нет сил отбиваться от него, пытаться объяснить, что от войны никому не станет лучше. Тем более мне.

Что будет, если я одновременно получу отца и Германа в тюрьме, потому что они оба не хотят уступать друг другу? А что будет с компанией? Я должна буду ее возглавить? Или кто? Лена? Мачеха? Бизнесу, который папа строил много лет, придет конец. Двадцать пять процентов акций Германа, которыми он так дорожит, превратятся в пыль.

Когда такси высаживает меня у дома, я долго стою на подъездной дорожке и смотрю на темный особняк. Двенадцать ночи, ни одно окно в доме не горит. Неужели все спят? Я в сотый раз проверяю телефон. Ни звонка, ни сообщения. Ни от Германа, ни от папы, который, конечно, заметил мое отсутствие в доме.

А что, если отец, догадавшись, куда я поехала, отправил компромат на Германа полиции? Папа потребовал, чтобы я прекратила отношения с Германом, но не уточнил, когда именно я должна это сделать. Он имел в виду сию секунду после нашего разговора? Или у меня есть какое-то время на расставание с Ленцем?

Я открываю калитку, только когда январский мороз, пробравшись мне под шубу и сапоги, начинает колоть кожу. Странно, но в такси я не проронила ни слезинки. Слез нет и сейчас. Я настолько истощена, что на них не осталось сил. Хотя моя душа, безусловно, разорвана в клочья. Меня не покидает ощущение, что наступил настоящий конец света, и впереди только тьма. Потерять Германа оказалось гораздо больнее, чем не иметь его вообще. О, как же я ошибалась, когда думала, будто умираю от того, что Герман никогда не рассмотрит во мне девушку! Я умираю сейчас, когда еще вчера тонула в его объятиях и поцелуях, а сегодня попрощалась с ним навсегда. Больше ни обнять, ни поцеловать, ни вдохнуть его запаха. Ничего больше не будет.

Стиснув зубы, я вхожу в дом и прислушиваюсь. Ни звука. Домашнее тепло после уличного мороза окутывает меня и делает ноги слабыми. Я приваливаюсь плечом к шкафу с верхней одеждой и опускаю на него голову. В кромешной темноте замечаю очертания своего чемодана. Так и стоит тут, как неприкаянный.

Простояв так несколько минут, начинаю снимать с себя шубу. Просто потому, что надо заставить себя дойти до комнаты и упасть на постель. Покончив с сапогами, беру за ручку чемодан и качу к лестнице. Не включаю свет. Глаза привыкли к темноте, поэтому вижу очертания ступенек и перил. Тащу чемодан за собой на второй этаж. Это получается так громко, как будто кувалда бьет. А это всего лишь дно пластикового чемодана бьется о ступеньки из керамогранитной плитки. Еще и мое тяжелое дыхание, как у грузчика, разгружающего вагон.

На втором этаже не видно полосок света ни под одной из дверей. Я дохожу до своей, опускаю ручку, вкатываю чемодан и включаю свет. Поморщившись от яркой люстры, закрываю за собой дверь, поворачиваюсь к кровати..

— Аааааа, — визжу, испугавшись, и хватаюсь за сердце.

На моей кровати сидит Лена. Очевидно, в ожидании меня. У меня такой мощнейший выброс адреналина произошел, что сердце колотится где-то в районе глотки. Оно перекрывает звуки проезжающих мимо нашего дома машин. Сводная сестра в своем домашнем черном костюме, без грамма косметики и с бледным цветом лица сидит, закинув ногу на ногу. Волосы, окрашенные в блонд, завязаны в высокий хвост. Лена спокойна и безэмоциональна, как удав. От моего испуганного визга и бровью не повела.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, придя в себя.

Отпускаю сердце, выпрямляюсь, делаю глубокий вдох.

— Жду тебя, — спокойно отвечает.

— Зачем?

— Пришла задать тебе вопрос.

Настораживаюсь. И так понятно, что визит сводной сестры ничего хорошего за собой не несет, и все же.

— Какой?

Вот сейчас в карих глазах Лены проскальзывает эмоция. Только не могу разобрать, какая именно. То ли ненависть, то ли ярость, то ли все вместе. В любом случае — негативная.

— Ну и как тебе член моего мужа?

Глава 41. Не сестры

Я не нахожусь, что еще ответить, кроме:

— Вкусный.

Секунду Лена на меня смотрит растерянно, словно не поняла смысл моего ответа, а затем у нее начинает дрожать верхняя губа. Она встает с кровати и делает ко мне шаг. Останавливается буквально в метре, но с таким видом, будто вот-вот готова наброситься и расцарапать мне лицо.

— Какая же ты мелкая дрянь. Потаскуха.

Лена выплевывает каждое слово вместе со слюной. Я чуть отстраняюсь назад, чтобы до меня не долетело.

— Ты почему-то упорно игнорируешь тот факт, что Герман твой БЫВШИЙ муж, — делаю акцент на слове «бывший».

Я стараюсь сохранять спокойствие и хладнокровие. Если опущусь до истерики, как Лена, то мы точно подеремся. В прямом смысле.

— Это не твое дело. Все, что касается меня и Германа, — не твое дело. Но ты настолько сильно меня ненавидишь, что залезла на моего мужа, лишь бы мне насолить. Что я тебе сделала?

Что-то подобное мне говорил папа. Что я с Германом для того, чтобы насолить Лене. Почему они все так думают?

— Я бы никогда в жизни не посмотрела на твоего мужа! — продолжает истерично. — Да, мы не родные сестры и даже не подруги. Но мы все равно семья! Мы живем в одном доме! Я всегда хорошо относилась к тебе, Вероника! Я называла тебя сестрой! И мне в жизни бы не пришло в голову соблазнять твоего мужа!

По лицу Лены побежали слезы. Она дрожит и кусает сухие губы. Мне становится ее жаль, но я силой воли прогоняю жалость куда подальше. Меня в этом доме никто не жалеет.

— Ты и твоя мать — две приживалки. Вы промыли мозги моему папе и настроили его против меня.

— Вот как ты про нас думаешь!? — взвизгивает.

— Да.

— А ничего, что моя мама и твой папа любят друг друга? А ничего, что и я отношусь к твоему отцу как к своему собственному?

— Еще бы. Твой родной отец ведь банкрот и сидит в тюрьме. Его невыгодно любить. Ты хоть общаешься с ним?

— Нет, не общаюсь. Но не потому, что он банкрот и сидит в тюрьме. А потому что он бил маму и меня. Мне было десять лет, когда мама с ним развелась. Он тогда еще был богатым и успешным. Я не общаюсь с ним с тех пор, как мне было десять. И его банкротство никак с этим не связано.

Таких подробностей я не знала. Жалость снова подбирается к сердцу, но я прогоняю ее. Лена продолжает:

— Мама вышла замуж второй раз через тринадцать лет после развода с моим родным отцом. Все эти годы мама работала на двух работах, чтобы нас прокормить. Мой отец не платил алименты.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Я объясняю тебе, что мы с мамой не приживалки. Мама тринадцать лет была одна и не собиралась замуж, пока ей не встретился твой отец. Он был инициатором их отношений, он хотел с мамой свадьбы. А она долго сомневалась, боясь наступать на те же грабли. Никто твоего отца специально не соблазнял!