Страница 8 из 56
Глава 3
Проснулась я оттого, что в нос набилась труха. Я чихнула — громко, отчаянно, всем телом, — и Тим, спавший на своей лежанке у стены, подскочил как ужаленный.
— Что? Что такое? Пожар?
— Хуже, — мрачно сказала я, вытаскивая из волос соломинку.
— Подушка. Тим уставился на меня мутными со сна глазами, ничего не понял и рухнул обратно на свою подстилку. А я села на топчане, пощупала то, на чём спала, и тяжело вздохнула. Это была не подушка. Это был мешок с лежалой соломой, которая за несколько лет превратилась в спрессованную, колючую массу с душком погреба и старой пыли.
Неудивительно, что каждое утро я чувствовала себя так, будто меня всю ночь молотили цепом. Я потянулась, разминая затёкшую шею, и огляделась. Очаг уже потрескивал — Мора, как всегда, встала первой и возилась с огнём. Её худая спина в сером застиранном платье мелькала на фоне красноватых углей. Пахло дымом и разогретой глиной.
С улицы тянуло холодной сыростью — лето летом, а утра здесь были зябкие, как октябрьские.
— Мора, — позвала я, спуская ноги на ледяной земляной пол и тут же поджимая пальцы.
— А давно мы солому в постелях меняли? Мора выпрямилась и удивлённо посмотрела на меня через плечо. На лбу у неё уже блестели капельки пота от жара очага.
— Давно. Ещё до твоей болезни. А что?
— Она мёртвая, — сказала я.
— Слежалась, труха одна. И пахнет сыростью. Ты понюхай. Мора недоверчиво подошла к Тимовой лежанке — мальчишка уже снова задремал, свернувшись калачиком, — наклонилась и втянула воздух. Потом поморщилась.
— Пахнет, — признала она.
— Но где ж свежую взять? Косить некому. Ивен один не разорвётся, а серпа у нас всё равно нет.
— Серпа нет, — согласилась я.
— А руки есть. Я нарву.
— Руками?
— Мора недоверчиво хмыкнула.
— Много ты нарвёшь?
— Нарву, — упрямо повторила я.
— Тим мне поможет. Правда, Тим?Тим, который притворялся спящим, немедленно открыл глаза и закивал с энтузиазмом. Ему, похоже, надоело кашлять по ночам от трухи не меньше, чем мне. После завтрака — всё той же водянистой каши из разваренного зерна, пресной до тоски, — я взяла корзину и нож и отправилась в лес. Ивен увязался за мной: сказал, что ему всё равно надо хворост собирать, да и за мной, «беспамятной», присмотреть не помешает.
Я не спорила. В конце концов, я и правда ещё плохо знала этот лес, а одной ходить по незнакомой чаще — удовольствие сомнительное. Лес встретил нас запахом мокрой коры и хвои. Под ногами пружинил ковёр из опавшей листвы и мха — я ступала босиком и каждой клеточкой кожи ощущала холодную, влажную, живую землю. Это было удивительное чувство: не просто идти по лесу, а чувствовать его подошвами, читать его поверхность, как слепой читает шрифт.
Здесь — мягкий мох, там — скользкая глина, дальше — россыпь сосновых иголок, колючих и сухих. Мои старые ноги, привыкшие к асфальту и сапогам, такого не знали. Я крутила головой, выхватывая взглядом знакомые и незнакомые растения. Папоротник-орляк — съедобный, но уже отошёл. Крапива — двудомная и глухая, обе годятся в суп.
Щавель — мелковат, но несколько листиков я сорвала и сунула в корзину. Подберёзовики — один, второй, третий, с коричневыми шляпками, влажными от росы. Я срезала их ножом, стараясь не повредить грибницу, и вдыхала их сырой, плотный, чуть сладковатый запах. Ивен шёл впереди и изредка оглядывался. Видимо, ждал, что я начну хватать поганки или спотыкаться о корни.
Но я не спотыкалась. Я чувствовала лес — не мистически, а вполне конкретно, как агроном чувствует поле: по составу трав, по цвету мха, по тому, как деревья тянутся к свету. Это было моё, родное, понятное.
— Смотри, — Ивен присел у трухлявого пня и показал на семейство опят.
— Эти бери, хорошие.Я присела рядом и аккуратно срезала грибы. Пальцы у меня уже были в земле, под ногти набилась прелая листва, и от этого было удивительно хорошо — как будто я наконец занялась настоящим делом.
— Ты откуда знаешь, какие грибы брать?
— спросил Ивен.
— Раньше ты их путала. Вечно то мухомор принесёшь, то поганку.
— Горячка, — сказала я, не моргнув глазом.
— После неё, говорят, люди меняются. Может, мне грибное знание передалось от какой-нибудь бабки-травницы. Ивен хмыкнул, но промолчал. Потом я увидела то, от чего сердце забилось быстрее. На небольшой поляне, в тени старых елей, росли кустики с жёсткими тёмно-зелёными листьями и мелкими белыми цветками.
Я присела на корточки и осторожно выкопала одно растение ножом. Корень был толстый, мясистый, светло-коричневый снаружи и белый внутри. Я отломила кусочек, растёрла между пальцами, понюхала. Запах слабый, травянистый, но когда я капнула на него водой из фляги и растёрла снова, между пальцами заскользила чуть пенящаяся, мыльная масса. Мыльный корень.
Или что-то очень на него похожее.
— Что это?
— Ивен наклонился рядом.
— Мыло, — сказала я.
— Точнее, почти. Если отварить — будет пениться. Можно руки мыть, лицо, посуду. Лучше, чем песок.
— Из корня?
— Из корня. Ивен снова хмыкнул — у него это, кажется, был универсальный ответ на все мои странности. Но помогать набрать корней не отказался. Мы накопали целую кучу, стараясь оставить часть растений нетронутыми, и двинулись обратно. Корзина к тому времени уже оттягивала руки, и я чувствовала, как молодые мышцы гудят от приятной усталости.По дороге домой я заметила ещё кое-что.
Дикий лук — мелкий, но душистый. Ромашка — пригодится от простуды. И молодая крапива, которую я нарезала побольше. Всё это богатство отправилось в корзину, и к дому я подходила с чувством, близким к ликованию. Не хлебом единым жив человек — особенно если хлеба пока нет.
Дома меня встретили как героя. Мора заглянула в корзину и ахнула: — Верба, ты где столько набрала? И что это за корни?
— Сейчас покажу. Я высыпала добычу на стол и первым делом отложила грибы и зелень — Море на обед. Потом взялась за мыльный корень. Тщательно промыла его в ведре с холодной водой, очистила от земли и нарезала тонкими ломтиками. Дети облепили стол, как воробьи, и следили за каждым моим движением.
— Варить будем?
— спросил Тим, заглядывая в чугунок.
— Варить, — подтвердила я.
— Только не суп. Мыло.
— Мыло?
— Рута недоверчиво сморщила нос.
—Что это из корней?
— Из корней. Вот увидишь. Я залила нарезанные корни водой и поставила чугунок на огонь. Когда вода закипела, по дому поплыл травянистый запах — с лёгкой горчинкой, не противный, но необычный. Я помешивала отвар ложкой, и постепенно вода начала мутнеть, а на поверхности появилась слабая пена.
Через полчаса я сняла чугунок с огня, процедила отвар через чистую тряпку и набрала полную миску мутноватой, пахнущей лесом жидкости.
— И что теперь?
— спросила Мора, подходя ближе.
— Теперь моем руки. Давай сюда свои. Мора нерешительно протянула ладони — шершавые, в трещинах, с тёмными ободками въевшейся грязи вокруг ногтей. Я зачерпнула отвар, растёрла между её ладоней — и появилась пена. Лёгкая, скользкая, чуть зеленоватая.
Мора смотрела на свои руки, как на чудо. Грязь отходила, вода в миске темнела, а кожа становилась чистой — впервые за долгое время по-настоящему чистой.
— Чудеса...
— прошептала она.