Агроном. Путь друида. Книга1

Глава 20

Весна в Ольховке началась с запаха. Ещё снег лежал в оврагах серыми ноздреватыми сугробами, а ветер уже приносил с юга влажное, сладкое дыхание оттаявшей земли. Я выходила на крыльцо каждое утро и стояла, прикрыв глаза, втягивая этот запах, как гурман втягивает аромат изысканного блюда. Земля просыпалась, и мой дар просыпался вместе с ней — я чувствовала его как тепло в солнечном сплетении, как лёгкое покалывание в кончиках пальцев.

— Ты опять босиком, — сказала Мора, выходя на крыльцо с корзиной мокрого белья.

— Земля ещё холодная, простынешь.

— Не простыну, — ответила я, не открывая глаз.

— Ты только понюхай, Мора. Пахнет весной. Мора поставила корзину, выпрямилась и вдохнула.

— Пахнет сыростью, — сказала она.

— И дымом.

— Это и есть весна. Она покачала головой и пошла развешивать бельё, а я наконец спустилась с крыльца и пошла в огород. Земля под ногами была холодной, но уже не ледяной — она пружинила, отдавала, дышала. Огород мы почистили ещё осенью: убрали ботву, заложили компост, укрыли грядки лапником. Теперь оставалось только вскопать и удобрить.

Я взялась за мотыгу и с наслаждением вонзила её в землю. Первый удар — и оттуда пахнуло влажным, густым, живым духом, от которого у меня защипало в носу.

— Надо пахать, — раздался голос Ивена за спиной. Он стоял у плетня с мотыгой на плече и смотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Одной мотыгой много не наворочаешь. Нужна соха.

— У кого есть соха?

— спросила я, вытирая лоб.

— У Олдвина была старая. Он ей не пользуется, сыновья его на плуг перешли. Но просто так он её не отдаст.

— Значит, купим. Деньги у нас есть. Мы пошли к старосте в тот же день. Дорога раскисла, и идти пришлось по краю, где земля уже подсохла. У дома Олдвина пахло свежей щепой — видимо, он что-то чинил.

Сам староста сидел на лавке у ворот и грелся на солнце, подставив лицо первым тёплым лучам.

— Верба, — кивнул он, заметив нас.

— Ивен. Чего надо?

— Соху, — сказала я прямо.

— Вашу старую. Мы слышали, она без дела стоит.

— Без дела, — согласился Олдвин.

— Только лемех заржавел. Надо точить и раму проверить — рассохлась, поди.

— Ивен починит, — сказала я.

— Сколько хотите за неё? Олдвин помолчал, пожёвывая губу, потом назвал цену — три медяка. Я не торговалась. Ивен осмотрел соху в сарае, постучал по раме, попробовал лемех пальцем и сказал, что к вечеру приведёт в порядок. Мы ударили по рукам, и так у нас появилась соха.На речку мы пошли не за камнями, а за рыбой.

Тим скулил уже вторую неделю, что уха ему снится, а Ивену не терпелось опробовать снасти после долгой зимы. Мы взяли корзины, сеть и отправились втроём — я, Ивен и Тим, который скакал впереди, как заяц. Вода в ручье ещё не прогрелась, но уже не обжигала холодом. Я шла по берегу босиком, чувствуя, как галька впивается в пятки, а ледяная вода щиплет щиколотки. Ивен закатал штаны до колен и полез в воду ставить сеть.

Тим носился по берегу с палкой и кричал: — А можно я рыбу сам вытащу? Ну пожалуйста! Я аккуратно!

— Ты в прошлый раз аккуратно упал в омут, — заметил Ивен, не оборачиваясь.

— Я вырос за зиму!

— На полпальца.

— На целый палец! Пока они препирались, я отошла в сторону, туда, где ручей делал излучину и вода вымывала из берега мелкие камни. Я смотрела на воду, прикидывая, не пора ли ставить вершу, и вдруг заметила: один из камней у самой кромки был белый. Я наклонилась, подняла его, растёрла в пальцах — он крошился, пачкал пальцы белым, и меня словно ударило током. Известняк.

Настоящий известняк.

— Тим!

— позвала я, не в силах сдержать радость.

— Иди сюда! Он прибежал, запыхавшись, уверенный, что я нашла что-то невероятное. Увидел камень и разочарованно выдохнул: — Это просто камень.

— Это известняк, — сказала я, всё ещё растирая белую крошку в пальцах.

— Из него делают известь. А известью белят деревья и дома. Понимаешь? Мы сможем побелить весь сад. И дом.

И сарай. Всё белое, чистое, красивое.

— А откуда ты знаешь, что это он?

— недоверчиво спросил Ивен, подходя ближе.

— Потому что я такие камни сто раз видела, — ответила я, и это было почти правдой. В прошлой жизни я действительно знала, как выглядит известняк.

— Он лёгкий, крошится, а если полить водой — шипит и греется. Давай собирать. Мы набрали целую корзину. Дома известняк гасили в старом корыте — залили водой, и он зашипел, пошёл паром, запахло чем-то острым, чистым, как после грозы. Тим стоял рядом и зажимал нос, Рута смотрела во все глаза, а Лиска держалась поодаль, но тоже подошла поближе.

— Красиво пахнет, — сказала она тихо.

— Пахнет чистотой, — ответила я.

— Ну что, будем белить? Я показала детям, как макать в известь старую мочальную кисть и как наносить её на ствол — снизу вверх, ровными полосами. Тим, разумеется, перемазался первым, потом Рута, потом Лиска. К вечеру все плодовые деревья в нашем саду стояли белые, нарядные, и даже старая груша, которую я лечила первой, выглядела так, будто собралась замуж.

— А дом?

— спросила Рута, когда с деревьями было покончено.

— Ты обещала, что дом тоже побелим.— Побелим, — сказала я.

— Прямо сейчас. Мы взялись за южную стену — ту, что больше всего страдала от солнца и ветра. Известь ложилась на старые брёвна мягкими белыми мазками, скрывая серые пятна копоти и времени. Я водила кистью медленно, с наслаждением, чувствуя, как преображается наш дом. Мора вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и замерла.

— Никогда не думала, что наш дом может быть красивым, — сказала она тихо.

— Это только начало, — ответила я.

— К осени, может, и новый поставим.

— Новый?

— Мора посмотрела на меня с недоверием, но и с надеждой.

— С двумя комнатами?

— С двумя. И с печью-лежанкой.

— И чтоб петух не орал над ухом, — буркнул Ивен, проходя мимо с ведром. Петух, словно поняв, что говорят о нём, издал короткое «кукареку» с плетня и склонил голову набок. Я засмеялась, и Мора, кажется, тоже улыбнулась. Потом была стирка. Большая, весенняя, когда отмываешь всё, что накопилось за зиму.

Мы грели воду в двух чугунках, тёрли тряпки щёлоком, полоскали в ручье. Руки у меня горели от щёлочи, а когда я опускала их в ледяную воду, боль на секунду исчезала — до следующего раза. Запах чистого белья, развешенного на плетне, смешивался с запахом дыма и влажной земли, и от этого смешения кружилась голова. А потом мы отмывали дом. Выскребали пол, тёрли стены, прочищали очаг.

И когда всё было закончено, я села на порог, вытянула натруженные ноги и оглядела наше жилище. Чистое, светлое, пахнущее известью и мыльным корнем. И такое маленькое. Семеро человек в одной комнате — но это пока. К осени, может, и новый дом поставим.

До ярмарки оставалось несколько дней, и мы готовились к ней без спешки, но основательно. Отец за зиму нарезал целую гору посуды — ложки, миски, плошки, даже несколько резных блюд с узорами по краю. Он работал каждый вечер, пока я в доме у колодца учила соседей грамоте. Теперь школа закрылась — зима кончилась, все, кто хотел, уже научились читать и писать, а весной и летом не до учёбы. Но результаты остались: Берта бойко читала вывески на ярмарке, Гарм подписывал свои травяные сборы, а Дарен даже начал вести хозяйственные записи.