Страница 34 из 56
Глава 15
До Калиновки я не доехала — меня встретили на дороге. Наша новая телега катилась по тракту, гружённая покупками: коза дремала в углу, куры кудахтали в клетке, гнедая кобыла бодро тянула воз. Я сидела на передке, прижимая к груди горшочки с семенами, и думала о том, как буду сажать их дома, когда впереди показалась чужая телега. В ней сидели трое: немолодой мужчина, которого я уже знала — тот самый, что подошёл ко мне на ярмарке, — и двое парней лет двадцати, плечистых и молчаливых. Тамир, староста Калиновки, узнал меня сразу и замахал рукой, веля придержать коня.
— Верба из Ольховки!
— окликнул он.
— Слава богам, встретили. Мы уж боялись разминуться.
— За мной?
— спросила я, хотя ответ был очевиден.
— За тобой. Поле наше овсяное желтеет прямо на глазах. Две серебрушки, как обещал. Поехали скорее, время не ждёт. Я обернулась к своим.
Ивен держал вожжи, отец сидел рядом, закутанный в новую шерстяную безрукавку. Рейн, который ехал позади на своей телеге, придержал коня и прислушивался.
— Вы сами доедете?
— спросила я.
— Тут уже недалеко, дорога знакомая.
— Доедем, — сказал Ивен.
— Не в первый раз. Отец кивнул и добавил спокойно: — Езжай, дочка. Мы дома управимся. Козу привяжем, кур выпустим, всё сделаем. А ты возвращайся скорее.
Я переложила горшочки с семенами в заплечный мешок, поцеловала отца в щёку, кивнула Ивену и перебралась в телегу Тамира. Та тронулась сразу — видно, калиновцы и правда торопились. Калиновка оказалась деревней побогаче нашей. Дома повыше, крыши поновее, у колодца — каменная кладка вместо деревянного сруба. Дом Тамира стоял на взгорке, окружённый яблонями.
Сам он был старостой и жил с женой Иланой и двумя взрослыми сыновьями. Третий, младший, погиб на войне — я узнала об этом позже, когда разглядывала вырезанные на дверном косяке имена. Илана встретила меня на крыльце, всплеснула руками и тут же повела в дом — умываться, кормить, устраивать на ночлег. Дом был просторный, с двумя комнатами и большой печью. В первой, где ели и принимали гостей, стоял длинный стол, лавки, сундук.
Я заметила на стене медные миски, добротную ткань на окнах, запах сушёных яблок — сразу видно, что в доме достаток. А ещё — полку с книгами. Настоящие, в кожаных переплётах, с потёртыми корешками. Я замерла, увидев их.— Откуда?
— спросила я, чувствуя, как внутри просыпается старая, знакомая жажда.
— Сын привёз из города, — ответила Илана.
— Он у нас грамоте обучен. И младших учил. Я подошла ближе и провела пальцем по корешкам. Травник, сборник законов, хозяйственные записи. А в углу полки — тонкая книга с крупными буквами и картинками.
Букварь.
— А это что за книга?
— спросила я, уже зная ответ.
— Для детей, — сказала Илана.
— Внуков учить хотели. Да сыновья пока не женились. Я помолчала, потом спросила напрямик: — Можно мне этот букварь? Вместо части оплаты. У меня младшие брат и сестра, пусть учатся читать и писать.
Илана переглянулась с Тамиром. Тот кивнул.
— Забирай. Нам пока без надобности, а тебе пригодится. Я убрала букварь в заплечный мешок, чувствуя, как он ложится туда — тонкий, но тяжёлый, как обещание. Утром я вышла в поле. Оно лежало за деревней, на пологом склоне холма, открытое солнцу и ветру.
Земля здесь была супесчаная, лёгкая, но иссушённая. Овёс желтел пятнами, и, опустившись на колени у первого же такого пятна, я поняла: корневая гниль. Глубокая, упорная, разъедающая корни изнутри. Я положила ладони на землю и почувствовала её боль — тупую, ноющую, как зубная. Я работала три дня.
С рассвета до заката ходила босиком, клала ладони на землю и вытягивала болезнь. Поле было большое, чужое, и дар уставал так же, как ноги. К вечеру первого дня я едва доползла до дома Тамира и уснула, не доев ужина — Илана только покачала головой и укрыла меня одеялом. На второй день поле начало светлеть: жёлтые пятна побледнели, пробилась зелень. На третий день Тамир обошёл поле по краю, помял в пальцах колос и сказал: «Живое».
На прощание он отсчитал мне две серебрушки и добавил горсть медяков сверху — за скорость. Сыновья запрягли телегу и отвезли меня домой. Всю дорогу я прижимала к себе мешок, где рядом с семенами лежал букварь — будущее для Тима и Руты. Ольховка встретила меня золотым светом и запахом дыма. Дома всё было в порядке: покупки разобраны, коза привязана, куры на насесте.
Петух гордо прохаживался по двору, завидев меня, издал короткое «кукареку» и склонил голову набок — мол, где шлялась. Мора в новом синем платье вышла на крыльцо и улыбнулась.
— Вернулась.
— Вернулась. Вечером того же дня я села разбирать семена. Четыре глиняных горшочка: киви, бананы, апельсины и то неведомое, похожее на пыль. Я высыпала чёрные точки на ладонь. Дар отозвался теплом — живые.
Но климат... До конца осени оставалось месяца два с половиной, а дальше — холод, заморозки, зима. В открытом грунте не выживут.
— Бриония, — позвала я.
— М?
— фея возникла на плече.— Мне нужно, чтобы они пережили зиму. Ты знаешь, как сделать их морозостойкими?
— Ты хочешь изменить их суть? –Твой дар растёт быстро. Попробуй. Только будь готова — не все выживут. Я посадила семена в тот же вечер. Для каждого — отдельный горшок с лучшей землёй, смешанной с золой и перегноем.
Полила тёплой водой, поставила на подоконник и накрыла ладонями. Я говорила с ними, как с деревьями: просила расти, обещала защиту, обещала тепло. Земля в горшках была тёплой, живой, и я чувствовала, как внутри семян пробуждается жизнь — робкая, медленная, но упрямая.
— Вы не замёрзнете, — шептала я.
— Я сделаю так, чтобы вы не замёрзли. Часть семян оставила в мешочке — на следующий год, если что-то пойдёт не так. А пока пусть те, что в горшках, пробуют выжить. Дар разговора с животными открылся неожиданно и буднично — без фанфар, без вспышек, как всё в моём друидстве. Я сидела на крыльце и перебирала сушёную душицу для нового травяного сбора, когда пришла соседская собака.
Старая, седая, с облезлым хвостом — она жила у Берты и редко покидала свой двор, а тут вдруг приплелась к нашему крыльцу и легла у моих ног. Я рассеянно почесала её за ухом и продолжала работать. И вдруг поняла, что слышу её. Не слова — ощущения. Образы.
Пустая миска. Холодная будка. Хозяин, который забывает кормить второй день подряд, потому что сам голодный и уставший. Не со зла — просто сил нет. И ещё — старая кость, зарытая под яблоней, которую она берегла на чёрный день.
Я замерла. Собака подняла на меня мутноватые глаза и тихо вздохнула, прижав уши. Она знала, что я услышала.
— Бриония, — позвала я мысленно, стараясь не спугнуть мгновение.
— Я слышу её. Собаку. Она говорит со мной. Фея слетела с плетня и села на моё плечо.
— Ну вот, — сказала она, и в голосе её не было удивления, только удовлетворение.
— Дождалась. Твой дар растёт, Верба. Теперь не только деревья и травы — теперь и звери тебя слышат. И ты их.
— Это новая ступень?
— Это расширение третьей, — поправила Бриония.
— Разговор с деревьями, разговор с животными — всё это грани одного дара. Ты учишься слышать живое. Всё живое. Это и есть друидство. Я смотрела на собаку, собака смотрела на меня.
В её глазах была спокойная, терпеливая мудрость — та самая, что бывает у старых животных, которые много видели и мало просили. Я встала, отрезала кусок хлеба, накрошила в миску с остатками ухи и поставила перед ней. Она съела медленно, с достоинством, потом лизнула мне руку и ушла обратно к Берте.С этого дня животные начали приходить. Сначала осторожно, словно пробуя, можно ли доверять, потом — смелее. Куры, которых мы купили на ярмарке, прибегали ко мне и кудахтали о своих куриных делах — где червяк жирнее, где трава вкуснее.