Страница 11 из 56
И ведь получалось. С отцом вышло сложнее всего. Он работал во дворе — мы вынесли ему верстак, чтобы не мешать уборке, — и когда я подошла к нему с ведром горячей воды и мыльным корнем, он посмотрел на меня с подозрением.
— Это ещё зачем?
— спросил он.
— Мыться, — сказала я.
— Все моются. Дом моется. Ты тоже будешь.
— Я не грязный, — возразил он.
— Отец, — я поставила ведро перед его тележкой и упёрла руки в бока.
— Ты последний раз мылся, наверное, до того, как на войну ушёл. Давай хотя бы руки и лицо. И шею. И за ушами.
— За ушами я сам, — буркнул он, но уголок рта у него дрогнул. Он мылся долго и тщательно. Я стояла рядом и делала вид, что проверяю, хорошо ли протёрты балки на веранде. Когда он закончил и поднял на меня глаза, я увидела, что они у него не просто серые, а с голубыми прожилками. Раньше этого не было видно за слоем грязи и усталости.
— Ну что?
— спросил он.
— Довольна?
— Почти, — сказала я.
— Волосы бы ещё.— Завтра, — отрезал он.
— Не всё сразу. Я не стала спорить. Для одного дня — более чем достаточно. К вечеру дом было не узнать. Нет, он не стал богаче.
Стены всё ещё были щелястыми, пол — земляным, потолок — закопчённым в тех местах, куда мы не дотянулись. Но он стал чистым. Светлым. И пахло в нём теперь не затхлостью и плесенью, а влажным деревом, травами и лёгким дымком от очага. Совсем другой запах.
Я стояла у порога и вдыхала этот новый запах, и на душе у меня было спокойно и хорошо. Плечи ныли, поясница гудела, ладони горели от щёлока и мыльного корня — но это была честная, рабочая усталость.
— Жаль, чая нет, — сказала я вслух.
— Чего?
— переспросила Мора.
— Чая. Ну, напиток такой. Горячий, из листьев. Мы... я его когда-то пробовала. Очень вкусно после долгого дня.
Мора задумалась, а потом подошла к полке и сняла с неё несколько пучков сушёных трав. Я узнала мяту — дикую, мелколистную, но душистую. И мелиссу. И ещё что-то, похожее на душицу.
— Чай не знаю, — сказала она.
— А отвар из трав могу заварить. У нас всегда так делают, когда кто-то болеет или устал.
— Завари, — попросила я.
— Мы все устали. Мора вскипятила воду в маленьком чугунке, бросила туда щепоть мяты, мелиссы и душицы. Травы заваривались медленно, отдавая воде свой цвет и запах. По дому поплыл аромат — не резкий, не приторный, а мягкий, луговой, согревающий. Она разлила отвар по чистым глиняным мискам, и мы расселись вокруг очага.
Отец — на своей тележке, чистый, с влажными ещё волосами. Мора — на лавке, привалившись к стене и вытянув натруженные ноги. Ивен — у двери, как всегда, но теперь не хмурый, а спокойный. Тим и Рута — на лежанке, с одной миской на двоих. Лиска — у ног матери, положив голову ей на колени.
Я взяла свою миску обеими руками. Глина была горячей и шершавой, пар поднимался к лицу, и я вдыхала его, чувствуя, как мята щекочет нос. Сделала первый глоток — горьковатый, травянистый, с лёгкой сладостью мелиссы в послевкусии. Ни сахара, ни мёда, но вкусно. По-настоящему вкусно.
— Хорошо, — сказала я тихо.
— Хорошо, — согласилась Мора. И мы сидели в чистом доме, в чистой одежде, с чистыми руками и лицами, и пили горячий травяной отвар из чистых мисок. За окном темнело, ветер шумел в кронах, очаг потрескивал, и было в этом что-то такое простое и правильное, что у меня защипало в глазах.
— Знаешь, Верба, — сказал вдруг Ивен, и все повернулись к нему.
— А я ведь сначала думал, что ты дуришь. Ну, после горячки. Что всё это — мыло твоё, щёлок, уборка — блажь. А теперь...
— А теперь?
— подсказала я.
— А теперь думаю: пусть бы и дальше так дурила. Отец хмыкнул. Мора улыбнулась. Тим захихикал, а Рута, не поняв шутки, на всякий случай показала Ивену язык. Я сделала ещё глоток отвара и спрятала улыбку в миску.
Это был, наверное, лучший комплимент в моей жизни. Не за диссертацию, не за сорт пшеницы, не за урожайность. За то, что я сделала их жизнь чуть-чуть светлее.
— Завтра, — сказала я, — будем думать, как раздобыть серп. Ивен поперхнулся отваром.
— Ты не устала?
— Устала, — честно сказала я.
— Но до зимы ещё много дел. Отец покачал головой, но ничего не сказал. Кажется, он уже понял, что спорить со мной бесполезно. Ночью, когда все уснули, я долго лежала с открытыми глазами и слушала, как шуршит за стеной невидимый квартирант. Сегодня он был особенно активен — возился, перебегал, что-то попискивал.
Я прислушивалась к этому звуку и думала: может, это не мышь. Может, это кто-то другой, кто следит за нами и ждёт подходящего момента, чтобы показаться.
— Ну что, — прошептала я в темноту, — тебе тоже нравится чистота? Шорох затих на секунду, а потом раздался снова — прямо над моим ухом. Я даже дыхание затаила. Но никто не появился. Только тихое, почти мурлыкающее шуршание, похожее на довольное урчание кота.
Я улыбнулась, закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений.