Страница 8 из 16
— Жестко ты с ним, — заметила я, когда дверь за ним закрылась.
— А чего церемониться? — Северов пожал плечами, наливая себе виски из бара. — Он рисует для себя, для портфолио, чтобы повесить в рамочку, а не для людей. Не чувствует город, не чувствует контекст. Ты молодец, сразу уловила суть проблемы. В глаз, как говорится.
— Я на объектах выросла, — пожала я плечами, принимая из его рук бокал с янтарной жидкостью. — Знаю, что работает, а что нет, что будет органично, а что станет чужеродным вставным зубом.
Северов встал напротив, поднял свой бокал.
— Выпьем? За знакомый пустырь?
— Надо бы. День был… насыщенный.
— Долог? — он усмехнулся, сверкнув глазами. — Хороший, выдержанный. Любимый. За знакомство.
— За партнерство, — поправила я, глядя ему в глаза.
— За партнерство.
Мы чокнулись. Я сделала глоток — обжигающе, терпко, приятно, растекаясь теплом по пищеводу. И правда, отличный, мягкий, с долгим послевкусием.
— Твой Рома сегодня звонил? — неожиданно спросил он, ставя бокал на стол.
Я поперхнулась, закашлялась.
— С чего бы ему мне звонить?
— Налоговая нагрянула к нему сегодня в обед с обыском. Сняли кучу документов, опечатали студию, изъяли всю технику. Он в дикой истерике, названивает всем подряд, ищет выход. Я слышал от своих людей.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Так быстро? Так просто, будто щелкнул пальцами?
— Ты серьезно?
— Абсолютно. И Илона получила повестку в суд. Твой адвокат, Вадим, молодец, сработал оперативно. Подал иск о взыскании долга с требованием обеспечения иска. Завтра у нее арестуют все счета, заблокируют карты. К вечеру они оба будут грызться между собой, как голодные крысы в одной клетке. Выяснять, кто виноват и чья это идея была — трахаться в твоей постели.
Я поставила бокал на стол. Руки мелко дрожали. Я ждала этого момента, представляла его, мечтала о нем ночами — а теперь, когда он настал, внутри было… пусто. Абсолютная, звенящая пустота. Ни радости, ни торжества, ни удовлетворения. Только легкая, горькая, какая-то липкая усталость и брезгливость к самой себе.
— Ты чего? — Северов подошел ближе, заглянул мне в глаза, пытаясь прочесть мои мысли. — Не рада? Я думал, ты будешь прыгать от счастья.
— Не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Думала, будет легче, веселее. А сейчас…
— А сейчас ты поняла, что месть — это не то, что греет, — закончил он за меня, и в его голосе не было насмешки, только понимание. — Я знаю это чувство. Проходил.
— Ты?
— Моя бывшая жена. Красивая, стервозная. Ушла к моему же заместителю, которому я доверял как себе. Прихватила с собой половину бизнеса и кучу моих денег. Я их уничтожил. До полного нуля, до цента. Размазал по стенке. — Он помолчал, глядя куда-то в стену. — И что в итоге? Пустота и противный привкус во рту. Никакого удовлетворения. Но знаешь, что я потом понял, спустя время?
— Что?
— Что это всё было нужно не для них. Им было плевать. Это было нужно для меня самого. Чтобы закрыть эту главу. Чтобы перестать быть жертвой, перестать оглядываться назад. Чтобы освободить место внутри и начать строить новое. По-настоящему.
Он взял мое лицо в свои ладони. Не грубо, не по-хозяйски, а как-то по-новому — бережно, почти нежно, словно я была чем-то очень хрупким и ценным.
— Ты построишь, Арина. У тебя есть я. И есть этот грандиозный проект. И есть Милана. Всё остальное — мусор, который надо снести и забыть. Как эти старые цеха за забором.
В его глазах было столько тепла, столько странной, неожиданной, почти пугающей нежности, что у меня защипало в носу. Я не плакала перед ним никогда. Ни три года назад, когда мы ссорились, ни сейчас. Но сейчас слезы предательски подступили к глазам, обжигая ресницы.
— Ярослав…
— Тсс, — он прижал меня к себе, и я уткнулась лицом в его широкую грудь, вдыхая запах дорогой ткани, его кожи, и того самого парфюма, который уже начинал казаться мне родным. — Не надо никаких слов. Просто побудь так. Сколько нужно.
Мы стояли посреди его огромного, холодного кабинета, за панорамными окнами горел огнями вечерний мегаполис, а я чувствовала себя впервые за долгое, бесконечно долгое время… в полной безопасности. Под надежной защитой. У той самой стены, о которую можно опереться, которую не нужно держать самой.
Это было странно. Это было страшно. Это было… правильно. До каждой клеточки.
Я не знала, сколько мы так простояли в тишине, нарушаемой лишь гулом города за стеклом. Минуту? Пять? Вечность? Потом он отстранился, провел большим пальцем по моей щеке — мокрой, черт, я все-таки разревелась, как девчонка! — и улыбнулся той самой кривой, теплой улыбкой.
— Иди домой, Горчакова. Завтра у нас очень трудный день. Нам ехать к мэру, пробивать разрешения через Совет по инвестициям. Выспись, наберись сил.
— Ты меня гонишь? — спросила я, сама удивляясь своему вопросу.
— Я тебя берегу, — поправил он, и в его голосе не было и тени насмешки. — Иди. И помни: ты не одна. Совсем не одна.
Я вышла из его офиса, села в свою машину, стоящую на подземной парковке, и долго сидела, глядя на светящиеся окна тридцать пятого этажа, отражающиеся в лобовом стекле. Потом глубоко вздохнула, завела мотор и поехала домой. К Милане, которую забрала от бабушки. К новой, пока еще непривычной, пустой квартире. К новой жизни, в которой старые раны потихоньку начинали затягиваться, оставляя лишь бледные шрамы.
А в груди, там, где еще вчера зияла черная дыра, загорался тихий, теплый, живительный огонек. Огонек надежды.