Мышь!

Мотор рычит, едва не глохнет, машина трогается со второго раза, и начинает ехать. Дядя Миша стучит по стеклу, но водителю всё равно, он не обращает внимания.

Молчит напряжённо. Его руки сжимают руль. Он смотрит прямо перед собой, не оборачиваясь на неё, не задавая вопросов. Может быть, он уже жалеет о том, что сделал. Может быть, прикидывает, чем это может обернуться для него. Может быть, ему стоит остановиться и выбросить её как мусор. Сделать вид, что он ничего не видел. Как все остальные.

Одна улица, вторая, третья, светофор, поворот во дворы. Она смотрит в окно — на мелькающие дома, на деревья, на людей, которые идут по своим делам и ничего не знают, — и чувствует, как реальность ускользает. Сил держаться нет, она снова теряет сознание, в голове шуми, она почти проваливается в темноту.

Не спать.

Ещё не всё.

Машина останавливается. Он открывает дверь, вынимает её — неловко, неумело, держит за шиворот, как котёнка, — что-то громко говорит окружающим, почти кричит. Она слышит его голос, но не разбирает слов. Они у крыльца невысокого здания. Вокруг снуют люди в форме, стоит много машин, но никто не обращает внимания, они словно невидимки.

Парень ругается, тащит её по крыльцу вверх. Ступеньки уходят из-под ног, она спотыкается, он удерживает её, продолжает тащить. Тяжёленная ржавая дверь распахивается, и их обоих едва не сносят торопящиеся люди в форме, которые на них даже не посмотрели.

И вот они внутри.

– Ну? – спрашивает дежурная через решётку, смотря на них так, будто её оторвали от обеда.

– Да это… – пожимает плечами парень, толкая Леру вперёд. Ему неловко. Он не знает, как объяснить. Он сам до конца не понимает, что делает в отделении с этой дикой, босой, избитой девчонкой. – Вот.

– Маньяк… – снова выдавливает из себя Лера. Слово выходит хриплым, едва слышным. Но дежурная слышит.

– Чего? – спрашивает она с проступившей насмешкой. Бровь ползёт вверх, губы кривятся.

– Маньяк меня… убежала. Гонится…

– Да малолетка же, блять! – орёт в окошко парень. – Позови кого-то, ну!

***

Не спать.

Лера вынырнула из темноты. Сознание возвращалось толчками, рывками — то включалось, то выключалось, как лампочка в плохой проводке.

Она всё ещё была где-то не дома, где-то где ей быть не хотелось. Кошмар не закончился. Она не проснулась.

Её посадили на жёсткую деревянную лавке в коридоре. Мимо постоянно ходили люди — одни в форме, другие в гражданском, третьи в наручниках. Где-то рядом плакала женщина, где-то кричал мужик, и тут же совсем рядом долго шёл спокойный и рассудительный разговор на пониженных тонах.

Тошнит.

Слабость такая, будто она вот-вот снова упадёт в обморок. Тело не слушается — руки и ноги чужие, тяжёлые, налитые свинцом. Больно везде. Невозможно понять, что именно болит, боль стала единой, сплошной, заполняющей всё тело от макушки до пят. Болит горло — каждый вдох отдаётся жжением где-то снаружи, а внутри будто всё исцарапано. Болит голова, затылок, виски. Болит шея — там, где его пальцы оставили свои следы. Болит спина, бёдра, колени, ноги. Болит там, куда он лез своими грязными руками. Болит там, где делал с ней всё.

И куда больнее внутри, в её голове. Эта боль — не физическая, не та, которую можно измерить или заглушить таблеткой. Эта боль — как яд, разлившийся по венам, как чёрная плесень, разрастающаяся в лёгких. Она всё ещё там. В подвале. На грязных камнях. Под ним. И это не кончается. Это будет длиться вечно — что-то внутри неё понимает это с холодной, безжалостной ясностью. Даже если она выжила физически, что-то внутри неё точно умерло, осталось там.

Ей дали шлёпанцы, старые, стоптанные, с чужой ноги, на два размера больше. Какую-то простынку — прикрыться и согреться. И воду — в пластиковом стаканчике, тёплую и мерзкую. Пить хотелось, но было тяжёло даже мелкими глотками, слишком всё было плохо с её горлом.

Парень просто ушёл. Не попрощался, не дождался благодарности, не оставил имени, не стал ничего подписывать. Подгадал момент, и растворился, будто его никогда не было. Он единственный, кто помог, он ей жизнь спас. А она даже не спросила, как его зовут.

Подошёл небритый мужчина в гражданском, лет под сорок, с тяжёлым взглядом и мощными морщинами на лбу и вокруг рта, сел напротив на корточки, какое-то время просто сверлил её взглядом.

– Вы оперуполномоченного ждали? – спросил, будто это он её ждал долго и остался без сил. – Вот он я. Ну? Кто тебя так? Бандиты? А зачем поехала с ним, а?

Лера замотала головой. Движение отдалось болью в шее, перед глазами поплыли тёмные круги. Её ответ — этот отрицательный жест — не понравился мужчине. Он нахмурился сильнее, глубокие складки вокруг рта стали ещё глубже.

– Заяву писать будем, позориться, да? Или домой пойдёшь? Маме, может, позвонить, чтоб забрала тебя, а?

Она попыталась проглотить комок в горле. Комок был огромный, колючий, он застрял где-то между горлом и грудью и не хотел проглатываться. Говорить почти не могла, мычала, сбивалась. Слова путались, мысли разбегались, она начинала фразу и забывала, чем хотела закончить. Мужчина навис над ней и быстро терял терпение — он встал, хрустнув коленями, и уже собирался то ли уйти, то ли врезать ей пощёчину.

Ледяной голос приказал сразу перейти к главному, и она перешла. Она рассказала — коротко, рублеными фразами, но по делу. Что маньяк затащил её в подвал, сделал с ней всякое, что она едва ушла, и что он других девочек, которых они ищут, он убил и смыл в канализацию. Сказала, кто он, и в каком доме живёт.

– Чего, блять? – ошарашено переспросил опер.

– Убил девочек, смыл в канализацию. Меня хотел. Убежала. Камни в него швырнула.

– Так погоди, кто кого убил, кого смыл, ты чё несешь вообще? – на его лице застыла маска удивления, неверия и непонимания. Он пытался уложить её слова в голове, и у него не получалось. Это было слишком. Слишком дико, слишком страшно, слишком неправдоподобно.

– Маньяк, – просипела Лера. С каждым разом слово это давалось ей всё легче. – Убил девочек, смыл их в канализацию, поэтому найти не можете, меня убить хотел, вырвалась. Дядя Миша. В моём доме живёт.

Его взгляд изменился, стал хмурым и задумчивым, как у того парня из зелёной машины. Он услышал. Он поверил — или, по крайней мере, допустил, что это может быть правдой. Он бесцеремонно прикоснулся к её подбородку, задрал голову, увидел там страшные чёрные борозды, которые ещё горели. Следы пальцев.

Покачал головой, что-то прикинул в голове, поднялся с колен, остановил какого-то паренька в форме, проходящего мимо. Паренёк был совсем молодой, с прыщавым лицом и бегающими глазами, стажёр или что-то вроде того.

– Петрова мне сюда, быстро.

– Он на участок ушёл.

– Так верни его, по рации вызови. Живо!

– Да нет у него рации, – отмахнулся молодой, а потом под взглядом мужчины вдруг согнулся весь, съёжился, стал меньше ростом. – Ладно, щас экипажу маякну, найдут его. Всё равно там по разбою катаются.

***

– Какой, нахуй, дядя Миша? – заорал участковый, когда она всё рассказала и ему, уже в кабинете. – Ты чё как шлюха вырядилась? Чего думала будет, если шляться так, а? Я же говорил, блять, лично тебе говорил!

– Так, стой, – осадил его опер. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на коллегу. – Чё за дядя Миша? Сиделец или чё?