Мышь!

— …Лерку мою, шалаву, увидишь — домой отправь. Совсем от рук отбилась. Уроки прогуливает, шляется непонятно где, с мужиками какими-то... Позорит меня, — В голосе матери была не злость, а какая-то пьяная, слезливая обида на весь мир. — Скорее бы уже доучить её…

Ей ответили какой-то заправской присказкой, мол, «такая молодежь пошла», и посмеялись. Мама и соседка разошлись, хлопнули двери с характерным железным лязгом.

Лера ещё надолго осталась стоять на лестнице, между этажами, где на стене было выцарапано грязное ругательство, а батарея едва грела. Она не могла заставить себя подняться. «Шалава». Теперь это было её официальное имя. Имя, данное матерью. Так её назвал Костя, так её назвала Лапина. Все так говорят. Значит, это правда. Может, ей просто принять это и жить так, как им все надо?

Она глубоко вздохнула, попыталась снова не заплакать, потрогала пальцами разбитую, разбухшую, запёкшуюся губу, и начала медленный подъём. Каждая ступенька отдавалась тупой болью в теле.

— Ну? — дверь распахнулась сама, и на пороге, покачиваясь, стояла мать. — И где ты шлялась? Я спрашиваю, где ты шлялась, дрянь?

Лера молчала, опустив голову, вошла, и пошла в свою комнату.