Мышь!

Разговор заглох. Лера почувствовала, как напряжение в классе спадает, но не до конца. Она обернулась — и встретилась взглядом с Лапиной. Та сидела, скрестив руки на груди, и смотрела с холодной ненавистью.

Лера отвернулась. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки под партой, впилась ногтями в ладони, и боль немного отрезвила.

Костя сидел спокойно и черкал на полях тетради каких-то чёртиков с рогами.

***

Оставшиеся два урока сокращённого субботнего дня прошли спокойно. Лапина больше не лезла, компания её сидела тихо, за спиной Кости было куда спокойнее, и Лера даже смогла немного поучиться. Костя всё так же сидел в своих мыслях, чертил что-то, а на последнем уроке и вовсе слушал плеер.

Когда прозвенел последний звонок, они неспешно собрались и пошли к гардеробу. Костя забрал свою куртку — длинное чёрное пальто, похожее на военную шинель, — и они вышли на крыльцо.

— Ты чего не учишься-то? — тихонько спросила его Лера.

— Ха, — широко улыбнулся Костя. — А ты чего думаешь из меня юрист или врач выйдет? Не выйдет, я давно знаю. Как-нибудь доучусь, и найду себе дело.

— Какое?

— Если б знал, уже б не ходил в школу… А, малая, чуть не забыл! — Костя вдруг сдвинул рюкзак с плеча, залез в него и вытащил кассету и сложенный в несколько раз лист бумаги. — Держи. Подгон тебе.

Лера взяла подарки, удивлённо рассматривая. Кассета с яркой наклейкой — «Кино», Лист оказался плакатом — чёрно-белым, с размытыми лицами и какими-то странными символами на английском, настолько зарисованными, что их было уже не узнать.

— Что это? — спросила она, не зная, смеяться или серьёзно благодарить.

— Чтоб деревней не называли. Приобщайся к культуре, ты ж в столице теперь. Во, «Кино», ваще заслушаешься. Ну и плакат тебе, а то комната у тебя, небось, пустая и стрёмная.

Лера смутилась.

— У меня и плеера-то нет…

— Нет кассетника? — Костя удивлённо поднял бровь. — Как ты живёшь вообще без музыки? Ну ладно, порешаем. Будешь должна, но мы придумаем, как тебе отработать.

Он неловко улыбнулся, будто сказал глупую шутку, Лера неуверенно улыбнулась в ответ. На секунду показалось, что между ними пробежало что-то тёплое, почти дружеское.

— До дома проводить? — спросил Костя.

— Не хочу домой, — вздохнула Лера, и улыбка сползла с её лица.

— Ну… тогда давай до рынка прошвырнёмся, перекусим чего-нибудь. Я угощаю, — добавил он, увидев её сомнения. — Бабки есть. Хычин знаешь, что такое?

— Не знаю.

— Ну вот и узнаешь. Пойдём, тут неблизко, как раз нагуляешься.

***

Они вышли к дороге, остановкам, каким-то магазинам и вполне себе симпатичному проспекту. Костя шагал быстро, широко, и Лере приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Но это было даже хорошо — движение согревало, отвлекало от мыслей.

Рынок оказался огромным — ряды палаток, лотков, прилавков, наваленных друг на друга. Торговцы кричали, зазывали, торговались до победного. Пахло жареным мясом, луком, специями, бензином и дешёвой парфюмерией. Лера никогда не видела такого скопления людей и товаров. Ей стало даже немного дурно.

Костя уверенно провёл её между рядами к небольшой палатке, до ларька-закусочной, постучал в окошко, сделал заказ, дождался готовности и отвёл её к круглому столику на улице под большим зонтом.

Хычин оказался большой, румяной лепёшкой, разрезанной на четыре треугольника. Внутри — сочное мясо, лук, зелень, и всё это пропитано маслом и соком. Лера откусила и чуть не застонала от удовольствия. Горячее, сытное, вкусное. Она ела быстро, почти жадно, обжигаясь, и Костя смотрел на неё с лёгкой усмешкой.

— Ну чё, деревня, как тебе заморское лакомство?

— Офигеть как вкусно, — пробормотала Лера с набитым ртом и тут же смутилась. — Спасибо.

— Да не за что.

Они ели молча, пили чай из пластиковых стаканчиков, и Лера впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой. Просто сидеть, есть, не думать о Лапиной, о маме, об Эдике, и мертвецах в квартирах. Просто быть. Вот бы Москва всегда была такой.

— Лер, мне тут заглянуть надо по делам, — сказал Костя, доедая последний кусок. — Ты тут потрись, посмотри чё-нить, а я вернусь минут через пятнадцать, договор?

— Хорошо, — кивнула Лера.

Костя ушёл, быстро растворившись в толпе. Лера выкинула стаканчики и салфетки в мусорку, прошлась по рядам, разглядывая одежду, обувь, косметику — всё то, чего у неё не было и, наверное, не будет. Цены были какие-то безумные, она таких денег в жизни-то и не видела. Пара джинсов стоила как бабкина пенсия за полгода.

Она засмотрелась на яркий свитер в витрине и вдруг почувствовала, как кто-то схватил её за руку — цепко, костляво, неожиданно. Лера дёрнулась, обернулась и увидела старуху, морщинистую, с цветастым платком, золотыми зубами. Цыганка. Рядом стояли ещё две — помоложе, но такие же неприятные, с чёрными глазами-бусинками.

— Дай погадаю, красавица! — голос цыганки был скрипучим, но вкрадчивым. — Большая любовь тебя ждёт! Дай ручку, всё расскажу!

Лера попыталась выдернуть руку, но не смогла. Пальцы цыганки схватили её как клещи. Она вдруг почувствовала странную слабость, будто всё тело налилось свинцом. Глаза цыганки — чёрные, бездонные, как колодцы, — затягивали, не давали отвести взгляд. Лера смотрела в них и не могла пошевелиться.

Улыбка на лице цыганки вдруг исчезла. Глаза её ещё больше впали в глазницы, стали мёртвыми, как у покойницы. И совсем другим голосом — хриплым, низким, почти мужским — она прошипела:

— Не-ет… не будет у тебя любви. Только страх... Колесо крутиться. Мамка твоя приворожила… вот он и сгинул. В канаве лёг и умер, снег уже лежал и его присыпал. Найдут скоро, не в своей могиле зароют. Пошла расплата. Всё теперь сгинете. Её бутылка заберёт, а тебя — самозванец. Чёрный человек. Чёрный, как копоть... В колокол звонит! По тебе звонит! Идёт за тобой! Идёт, видит тебя, уже скоро…

Голос цыганки сорвался на хрип, она закашлялась, забилась, но не отпускала руку Леры. Две другие цыганки стояли молча, бледные, с расширенными глазами, и не вмешивались.

— Сдохнешь! — закричала старуха, захлёбываясь слюной. — Сдохнешь! Будешь жить в трубах! В трубах будешь жить!

Пальцы её сжались ещё сильнее, впились в кожу, и Лере показалось, что она чувствует, как ногти входят в мясо. Боль отрезвила, вернула в реальность. Она резко дёрнула руку, вырвала её из захвата, отшатнулась, и со всей силы ударила цыганку ладонью по лицу — не соображая, что делает.

Старуха отшатнулась, едва не упала, и Лера испугалась, что сейчас на неё набросятся все трое. Но они не набросились. Стояли, смотрели на неё с каким-то странным выражением — не злым, а испуганным, даже почтительным. Потом медленно, не говоря ни слова, развернулись и ушли, растворились в толпе, будто их и не было.

Лера стояла, тяжело дыша, и смотрела им вслед. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело.

— Лер? Ты чё?

Она обернулась. Костя стоял в двух шагах, настороженно глядя на неё.

— Ничего, — выдавила она. — Цыганка привязалась.

— А, эти. Ты им сразу говори, что проклянешь, и что бабка у тебя колдовала, и к чёрту шли, быстро отстанут, суеверные и дурные. Ты конечно сама ещё, зенками своими деревенскими наивными хлопаешь, вот к тебе и докопались…

Костя был какой-то напряжённый, взбудораженный, улыбка была нервной. Он оглянулся по сторонам, сунул руки в карманы пальто.