Раскрась мое уродство

Глава 21

ЛАУРИ

«Жизнь становится проще, когда вы учитесь принимать извинения, которые вы так и не получили».

~ Роберт Браулт

Прошло шесть месяцев с тех пор, как я умерла, шесть месяцев, как наконец-то живу каждый день так, словно он — последний. Вчера был завершающий день, когда я сидела для того, чтобы Робин закончил покрывать мои шрамы своими прекрасными чернилами. В конце концов он назвал меня своим проектом по раскрашиванию. Я не совсем понимаю, что буду делать со всем своим дополнительным временем теперь, когда он закончил, я также не уверена, что он закончил навсегда. Я обожаю произведения искусства, которые он вплел в мою кожу, и я уверена, что даже если мои шрамы исчезнут, я захочу еще. Боль от игл на моей коже была терапией в течение этих месяцев, стирающей боль, которую причинил Ренцо, и заменяющей ее болью, которая принадлежит мне. Это моя боль, и она принадлежит только мне. Его жена Амия стала моим другом, настоящим, с которым я могу быть обычной девушкой. Мы пьем вино, ходим по магазинам и смеемся вместе так часто, как только можем. Она научила меня принимать свое новое раскрашенное тело и демонстрировать его. У нее дикий стиль рокабилли, который я обожаю, но не могу воплотить в жизнь, поэтому она помогла мне создать свою собственную, более спокойную версию этого стиля, и мне это нравится. Она пытается убедить меня сделать несколько пирсингов, которых у нее больше, чем мне хотелось бы знать, но я не уверена, что мне нравится идея пирсинга. Я не говорю «нет», просто, возможно, не сейчас.

За последние полгода я поняла, что если раньше дышала, это еще не значит, что была жива. Моя жизнь в качестве жены была вовсе не жизнью, а смертью. Я умирала понемногу каждый день в течение восьми лет и теперь планирую наверстывать упущенное каждую секунду. Мы с Роуэном, кажется, неплохо сосуществуем. Я уволила его горничную через день и стала сама управлять домом — она наводила страха, а мне нравится, когда я провожу время дома и не беспокоюсь о том, что кто-то вторгнется в мое пространство. Я готовлю каждый день, и сейчас это моя страсть, даже большая, чем в тот день, когда я бросила кулинарную школу. Мы часто приглашаем Каллума на ужин, так как кажется, что мой кузен либо недоедает, либо влюблен в мою еду. Мы с ним сблизились, и мне приятно, что у нас есть семья, даже если он преступник, но при этом заботится обо мне так, как может заботиться только семья. Хотя я не доверяю ему, что-то в его глазах заставляет поверить, что есть нечто большее, чем то, что мы видим, и я боюсь этого. Хотелось бы, чтобы он подстриг волосы, они действительно ужасны. И Кэл, и Роуэн часто донимают меня просьбами показать им побольше моих татуировок, но я просто не могу. Я еще не готова поделиться ею со всем миром. Пару недель назад я узнала, что Каллум видел фотографии моих шрамов. Я была потрясена и отменила наши встречи. Роуэн не знал, как объяснить ему, почему я не выхожу на связь, и Каллум был обеспокоен. Он спросил меня, не хочу ли я встретиться с его психотерапевтом. Не знаю, что рассмешило меня больше: мысль о том, что он разговаривает с психотерапевтом, или то, что он считает, что мне это нужно. Он сказал, что у меня стокгольмский синдром, что на самом деле никто не захочет жить с Роуэном. Мои демоны останутся там, где им и место, заживо погребенные в моей душе.

Моя маленькая псевдосемья — Роуэн и Каллум — помогла мне почувствовать, что я настоящая. У меня уже несколько месяцев не было панических атак, и я, кажется, преодолеваю свой иррациональный страх перед людьми и чувствами. Однако некоторые другие страхи мы просто не можем преодолеть. Я все еще боюсь физического контакта, близости и секса, больше всего секса. Я даже не могу смотреть на секс в фильме по телевизору без желания умереть. Я также поняла, что у меня глубоко запрятанный страх перед детьми. Я чуть не упала в обморок, стоя в очереди в местном гастрономе за мамой с плачущим ребёнком. Я бросила свои покупки и ушла. Эта рана слишком глубокая, и поскольку это единственная боль, которой я ни с кем не делилась, мне придется справляться с ней в одиночку. Увидев ребенка, я вспомнила тех, кого потеряла. Нет, не так, их у меня украли. Жестоко убили, и я до сих пор чувствую боль от их смерти в глубине сердца. Мои детские мечты о муже и детях были разрушены, и я не думаю, что когда-нибудь захочу их снова. Образ испорчен жестокой реальностью. Честно говоря, сомневаюсь, существует ли вообще любовь. Думаю, что, возможно, это всего лишь картинка, а вблизи она так же уродлива, как и все остальное в нашей жизни. Теперь я смотрю на вещи новыми глазами, в основном вижу, что существует целый мир зла, и никому до этого нет дела. Я и сама начинаю понимать это и задаваться вопросом, есть ли кто-то по-настоящему добрый. Я знаю, что мысли, которые каждый день проносятся в моей голове, делают меня все более чудовищем и все менее человечной.

Роуэн по-прежнему работает без отдыха, и мои чувства по этому поводу стали неоднозначными. Я чувствую, как страдаю за то, что сделал мой отец, и не могу не задаваться вопросом, окажутся ли слова Ренцо о том, что за грехи отцов расплачиваются те, кого они любят, и для него это была правдой. По правде говоря, я никогда не видела, чтобы ему нравилось что-то или кто-то, не говоря уже о любви, так что, возможно, все это закончится вместе с ним. У Роуэна нет никого настолько близкого, чтобы причинить ему боль. Иногда я задаю себе вопрос, каково это — лишить человека жизни, и с каждым днем мое желание пощадить Рензо все больше сменяется местью. Я хочу, чтобы он умер. Мне хочется причинить ему боль, ранить и заставить заплатить за то, что он сделал со мной. Я заставила Роуэна пообещать, что он не убьет его, если я не попрошу, так что пока он живет с мыслью, что я мертва, и также до меня дошли слухи, что у него теперь новая красавица-невеста. Уверена, ее ждет грубое пробуждение. Я почти чувствую себя виноватой. Почти. Мне кажется, что я становлюсь плохим человеком, как мой отец, как Роуэн и даже Каллум, на самом деле я думаю, что Каллум может быть настоящим злодеем, о которых описывается в книгах, просто он очень хорошо это скрывает. Теперь у меня есть чувства, я больше не оцепенела, как раньше, но меня беспокоит, что чувства, которые я испытываю сейчас, не те, которые должны быть. Я думаю о том, что нет ли в моей душе немного больше уродства, чем хочется верить. Ведь я родилась в семье убийц, крови и всего того уродливого, что никто не хочет видеть.

Сегодня вечером я готовлю ужин в честь завершения моих татуировок. Я пригласила Робин и Амию присоединиться к нам троим, и с нетерпением жду этого. Вчера я обедала с Амией, и она сказала, что они никогда не были в поместье Роуэна, видимо, он был отшельником. Меня с легкостью можно было обвести вокруг пальца: я видела, как за моим окном поджидал водитель в костюме, который привозил женщин домой, а потом увозил их посреди ночи. Мне также приходилось слышать его дикие, громкие и несколько неприятные сексуальные выходки через стену, разделяющую наши комнаты. Я обратила его тактику против него самого и просто включила музыку так громко, чтобы не слышать их. Я мельком видела несколько презренных лиц, когда их отправляли собирать вещи после того, как использовали и, судя по звукам, издевались над ними. Не удивительно: у доброго лорда Роуэна есть на что посмотреть, и он вскружит голову любой женщине. Он даже заставляет подростков поворачивать головы в его сторону. Его темные волосы, задумчивые голубые глаза и тело, которое не могло бы стать более твердым, даже если бы он попытался, в сочетании с этими татуировками, на которые вы не сможете не смотреть. А уж если он откроет рот и заговорит серьезным сексуальным ирландским голосом, любая растает. Я, да, вы не ослышались, часто ловлю себя на том, что пялюсь на него. Мне стало легче не попадаться ему на глаза, но я все равно смотрю. Несколько раз испытывала странный приступ ревнивого гнева, когда видела или слышала его с другой женщиной. Я быстро напомнила себе, что, может, и живу здесь, но Роуэн мне не принадлежит. На самом деле уверена, что он никогда никому не будет принадлежать, он использует их и отсылает, и никогда одна и та же женщина не приходит дважды. Пожалуй, так будет лучше. Никто не заплатит за ту жизнь, которую он выбрал, никто не приблизится настолько близко, чтобы причинить боль, и он защищает их таким образом. К тому же кто может любить убийцу? Он никогда не изменит того, кем или чем он является.