Страница 23 из 107
— Он обжигал меня, истерзал мою кожу, колол, бил и пинал при каждом удобном случае. Он никогда не бил меня по лицу, рукам или ниже колен, чтобы никто не видел моих ссадин на теле. Но шрамы никогда не исчезнут, могут немного поблекнуть, но они будут вечно напоминать мне об этом дьяволе.
Я замолкаю, и мы просто сидим в тишине. Кажется, с души спал груз в десять грузовиков, и теперь мои мучения не только мои собственные, но и Роуэна. Он сидит, положив голову на большие руки, и смотрит в пол между коленями. Отодвинулся от меня так далеко, как только позволяет диван, но чувствую, как от него исходит жар гнева. Я закрываю глаза и выпускаю несколько последних слезинок, сидя и пытаясь просто дышать. Челюсть Роуэна тикает, как бомба замедленного действия, он сжимает ее так сильно, что боюсь его гнева и того, что может за ним последовать.
— Покажи мне. Покажи каждую метку, которую он оставил на тебе, чтобы я мог заставить его заплатить за это, Эллия, встань и покажи их. — Его слова наполнены яростью и местью и выводят меня из состояния покоя, которое я обрела несколько секунд назад. Не могу показать ему свое сломанное тело. Его нельзя починить, но разум — возможно, только возможно. Мой взгляд говорит ему, что я не могу, умоляя его оставить все как есть. — Сейчас же, Эллия! — Он громко кричит, пугая, и мой мозг возвращается к жертве, к добыче, к тому, чтобы подчиняться и делать все, как говорят, чтобы не было так больно. Просто сделай это, отключись и делай, что тебе говорят, малышка.
Слезы непрерывным потоком льются по моему лицу, когда встаю и начинаю снимать с себя одежду, не в силах скрыть свое унижение от того, что он сейчас увидит. Я уже привыкла к тому, что меня много раз заставляли раздеваться перед Рензо, чтобы он мог осмотреть свои пытки. Я снимаю штаны, не глядя на лицо Роуэна; не хочу видеть его лицо, не хочу видеть то, что видит он, и я знаю, что эти глаза не солгут. Я поднимаю рубашку над головой и закрываю глаза так сильно, как только могу, и стою неподвижно, как только могу. Я не могу остановить слезы, они просто текут, а дыхание становится поверхностным. Знаю, Роуэн смотрит на меня, на каждый след от ожога, на каждый незашитый порез, на ужасный шрам на моем плече. Знаю, что он видит, я знаю и вижу это в зеркале каждый день, и это уродливо, так же, как и моя жизнь на протяжении восьми долгих лет. Я уродлива. Я больше так не могу, меня сейчас стошнит. Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он не видел моего лица, и стараюсь не разрыдаться. Я слышу его слабый вздох, когда он видит мою спину, и падаю на пол, всхлипывая, полностью разбитая. Еще более сломленная, чем была, когда вошла сюда, потому что теперь кто-то знает о моем секрете. Он увидел мое уродство и знает, что теперь не сможет его исправить. Теперь он понимает.
Слышу, как он переставляет босые ноги по полу. Пожалуйста, не трогай меня, пожалуйста, не трогай. Дверь с щелчком закрывается, и он просто оставляет меня в моей маленькой кучке на полу. Каждый шрам на моем теле горит с той же болью, что и в тот день, когда была нанесена рана, а я просто лежу здесь в луже слез и своего уродливого обнаженного тела. Я парализована и не могу пошевелиться. Сердце все еще стучит, может быть, у меня случится сердечный приступ, и наконец-то смогу просто умереть. Тот проблеск света, который я видела, когда хотела жить, снова исчез.
Я была такой дурой. Меня нельзя исправить, все мои попытки увенчались результатом, — я сделала свое уродство частью кого-то другого. Я не должна была ничего ему говорить. Мой разум отключается, и я чувствую, как мои глазные яблоки наливаются кровью, и тогда теряю сознание. Знакомое ощущение приближающейся панической атаки медленно заполняет тело. Сначала пересыхает горло, закрывая доступ к так необходимому мне воздуху, затем горят легкие, и разум, наконец, отключается. Чернота, тишина, покой. Пожалуйста, пусть я умру, не хочу просыпаться снова.