Страница 21 из 107
— Я не могу, Кэсси, не хочу. Я не могу. Я не могу любить никого и никогда.
Она подходит ко мне, встает на носочки и целует. Я чувствую себя мудаком из-за того, что целую ее и хочу девушку прямо сейчас после того, как только что разбил ее прекрасное сердце. Когда наш поцелуй прерывается, она тихо шепчет мне в грудь:
— До свидания, Роуэн, я всегда буду любить тебя. — Чувствую, как ее слезы смачивают мою рубашку, когда она плачет в нее, прежде чем отпустить и посмотреть в мои глаза своими зелёными глазами. Я сломал ее, видно по ее глазам. Я сломал свою игрушку. Она уходит, захлопнув за собой дверь.
После ухода Кэсси я выпил бутылку виски и погрузился в реальность того, что оставил позади все, что знал. Я погружаюсь в сон почти так же быстро, как и падаю на кровать. Меня будит, кажется, слишком рано, звонок телефона и чьи-то крики в дверь. Мозговой туман рассеивается настолько, что до меня доходит — Каллум звонит и стучит в дверь. Какого хрена? Сейчас только шесть утра, он никогда не встает раньше полудня, если только он еще не ложился?
— Подожди, придурок! — кричу, нащупывая свои дурацкие ключи от дома. Когда отпираю дверь, Каллум врывается в дом и набрасывается на меня, разъяренный, он хватает меня за горло и орет как сумасшедший:
— Что ты натворил, Роуэн? — Я растерялся. Я лег в постель пьяным и совершенно один. О чем он говорит? Каллум видит мое замешательство и отпускает меня. Отличный ход, я как раз собирался ударить его. Его глаза налиты кровью и опухшие. Интересно, сколько он выпил прошлой ночью, он все еще пьян и ведет себя как сумасшедший. — Ты не знаешь? — спрашивает он, задыхаясь, и осторожно заглядывает мне в глаза, пытаясь увидеть правду.
— О чем ты, блядь, говоришь в шесть утра, Каллум, у меня была дерьмовая ночь, мне нужно выспаться.
Теперь он смотрит на меня еще более подозрительно, на его лице появляется хмурый взгляд:
— Ты действительно не знаешь, да? Ро, ты сказал Кэсси, что уходишь?
Я киваю ему.
— Она ушла и не вернулась, я попросил ее отпустить меня. Она знает, что я не люблю ее. Но все равно говорит, что любит меня. — Отсюда и мое похмелье, придурок.
— Ты гребаный идиот! Тупой гребаный идиот! Ты знал, что Кэсси беременна, Роуэн? Да? — кричит он, тыча пальцем мне в грудь. Ужас на лице, несомненно, выдает меня, когда качаю головой, не веря его словам, и бросаюсь к ключам от машины и двери:
— О Боже, Кэл, где она? Кто тебе сказал?
Лицо Каллума становится белоснежным, и он опускается на кровать рядом со мной. Что-то не так, и он не хочет говорить мне об этом, тяжело сглатывая, как маленький испуганный ребенок.
— Выплюнь это, Кэл. — Я снова сажусь рядом с ним, злясь на него и до смерти боясь того, что может вырваться из его рта.
— Роуэн, полицейский коронер сказал, когда меня вызвали на опознание ее тела в три часа утра. Никто не мог связаться с тобой. Кэсси уехала отсюда вчера вечером и покончила с собой. Спрыгнула с крыши дома своих родителей. Мне так жаль. Чертовски сильно.
Я задыхаюсь и чувствую, как мой ужин из виски поднимается по горлу, обжигая, и я начинаю рыдать. Меня сейчас стошнит. Я нащупываю маленькое мусорное ведро, стоящее рядом с комодом, и вытряхиваю из желудка его огненное содержимое, пока в нем ничего не остается. Горло жжет так, словно я проглотил на завтрак лезвие бритвы. Каллум просто сидит там, белый как простыня, словно призрак, и не двигается. Она никогда не говорила мне, почему? Я не давал ей шанса, вот почему! Меня вдруг охватила ярость за ребенка, которого она у меня украла. Я сказал ей, что не могу никого любить, вот почему, и она поняла, что я не могу любить ни ее, ни нашего ребенка, и решила прыгнуть. Чувствую, как желчь снова подступает к горлу. Это все моя вина. Еще два числа, которые все по моей вине. Мое холодное сердце убило Кэсси, она мертва, потому что я не смог ее полюбить.
Каллум ждет, просто сидит, а я продолжаю свои действия: сначала мне плохо, потом злюсь, бросаю и разбиваю все, до чего могу дотронуться, кричу и воплю, но от этого не становится лучше, это сжигает меня изнутри. Я проклинаю Бога и всех гребаных святых. Потом плачу. Я оплакиваю своего ребенка, которого, возможно, смог бы полюбить. Плачу о том, что у меня никогда не будет такого шанса. Потом встаю, оставляя Каллума сидеть на моей кровати и смотреть, как я расклеиваюсь на его глазах, и иду прощаться с родителями. Хмурый день соответствует кладбищу и моему настроению. После этого заезжаю в морг, куда привезли тело Кэсси, и прощаюсь с девушкой, которая любила меня, даже когда я не мог полюбить ее в ответ, и с ребенком, которого никогда не узнаю. Ее тело холодное и синее, жизнь покинула ее тело. Я слишком хорошо знаю, как выглядят ее глаза за закрытыми веками. Знаю, что, возможно, это не моих рук дела, но мое сердце сделало это, я сломал ее, я убил ее. Я — монстр, самый худший, мать его, монстр. Снова отключаю чувства и больше, клянусь себе, не показываю их. Мне нужно оцепенеть, стать холодным и жестким. Когда оставляю все эмоции в морге, идет сильный дождь, и я чувствую, как ледяная вода впитывается в мою одежду, пока не оказываюсь в машине и уезжаю. Направляюсь прямо в аэропорт, подальше от всего этого кошмара. Я знаю, что никогда не вернусь в Ирландию. Это больше не дом. Здесь лишь могилы моей семьи. Кто захочет жить на кладбище?
Воспоминания о Кэсси каким-то образом делают эти новые чувства еще хуже. Я сломал Кэсси, и в этом была моя вина, и я так и не простил себя за это. Она хотела умереть, Эллия тоже хочет. Это были два самых тяжелых числа, выжженных на моей коже. Я лишил ее жизни и жизни нашего ребенка без взаимной любви. Единственный раз, когда чувствовал что-то подобное тому, что чувствую сейчас, был день, когда Кэсси прыгнула. Чувство вины. Горе. Гнев. Раскаяние. Печаль. Но Кэсси была мертва, я не мог спасти ее, не мог исправить то, что сделал с ней. Я не мог любить ее. Возможно, на этот все получится. Не я сломал Эллию, но, возможно, смогу ее исправить. Но все, что я могу предложить ей, — это месть. Я могу забрать его жизнь в обмен на то, что он сломал ее. И я заберу его жалкую жизнь. Я хочу что-то чувствовать к ней, почти сказать, что хочу любить ее, но не думаю, что смогу.
Единственный номер, который не нанесу на свое тело, — ее. Эллия не умрет; мне и так пришлось приложить слишком много усилий, чтобы убить ее. Что, если сломаю ее еще больше, оставив у себя? Что, если уничтожу и ее, что, если то, что я держу ее, убьет девушку?