Страница 4 из 78
Он зажмурился, тряхнул головой. Видение исчезло. Но теперь в зеркале, в самом центре паутины трещин, что-то отражалось. Не комната. Смутный силуэт. Женская фигура в длинном платье, стоящая спиной. Лаура? Перед ней… перед ней, будто по другую сторону стекла, смутно угадывалась мужская фигура в старомодном сюртуке. Пётр Столяров. Его прадед. Они были обращены друг к другу, но между ними зияла чёрная пропасть трещины, рассекавшая зеркало пополам.
— Они здесь, — пробормотал Арсений. — Они заперты в нём.
Полина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потом её взгляд упал на ящик в нише. Она резко, почти отчаянно, наклонилась, схватила его и оттащила на середину комнаты, подальше от зеркала. Металл скрежетал по полу.
Ящик был не заперт. Засов легко поддался. Внутри, на бархатной, истлевшей подкладке, лежали три предмета. Толстая тетрадь в кожаном переплёте с потёртым тиснением. Стальное перо с ржавым наконечником. Ещё — небольшая, изящная дамская перчатка из чёрного кружева. Такая хрупкая, что, казалось, она рассыплется от прикосновения.
Полина осторожно взяла тетрадь. Кожа была холодной и сухой, как кожа мумии. На обложке, вытисненными поблёкшими золотыми буквами, значилось: «L. L. Journal. 1879–1883».
— Это он, — прошептала она. — Дневник Лауры.
Они переглянулись. Ветер за окном выл чуть громче. Тени в комнате сгустились. Большое зеркало на стене продолжало молча взирать на них своей слепой, треснутой чернотой, будто давая им время. Время прочесть исповедь. Время понять, в какую именно игру их втянули. И время осознать, что отсчёт уже пошёл.
Арсений потянулся и взял перчатку. В тот момент, когда его пальцы коснулись кружева, в висках резко застучало, а в ушах пронесся далёкий, искажённый женский шёпот, словно из глубокого колодца:
«…первый долг… самый тяжкий…»
Он выронил изящную вещицу, и она бесшумно упала на пол. Зеркало на стене тихо зазвенело, будто гигантский осколок стекла.
Полина, побледнев ещё больше, раскрыла дневник на первой странице. Поблёкшие чернила, изящный, чёткий почерк. Дата: 10 сентября 1879 года. Первая строчка:
«Сегодня я заключила Договор. Господин N. больше не существует для мира. А мир — для него. Хранитель доволен. А я… я чувствую, как что-то внутри меня умерло. Навсегда».
Они сидели на холодном полу, под безжалостным взглядом портрета Лауры и её чёрного, треснутого зеркала, и понимали, что только начали читать приговор, вынесенный им обоим более века назад.
Что обратного пути уже нет.