Страница 12 из 78
Остался последний предмет — дагеротип Аннушки.
Полина замерла, сжимая металлическую рамку. В зеркале уже стояли шесть бесплотных теней, выстроившихся перед серым экипажем, как приговорённые. Холод достиг апогея. Дыхание стало видимым, ледяным туманом. Тишину разрезало новое звучание. Тихий, неторопливый скрип, будто открывалась дверца кареты.
В зеркале, у экипажа, действительно появилась чёрная прямоугольная прореха. Выход или вход.
— Он ждёт последнего, — прошептал Арсений. Голос был чужим. — Чтобы завершить круг, забрать их всех… и нас вместе с ними.
— Нет, — вдруг резко сказала Полина. Она не бросила дагеротип. Прижала его к себе. — Это не его, а её, Лауры. Она не внесла его в коллекцию. Спрятала. Потому что жалела. Потому что… любила свою сестру.
Брюнетка подняла взгляд на портрет, потом на Арсения. В её глазах, помимо ужаса, вспыхнуло озарение, жёсткое и отчаянное.
— В договоре твоего предка — залог его отражение. Он там, в зеркале. Только наш договор… Нашего договора ещё нет! У нас нет залога в этой системе. Мы не давали своего отражения!
Он уловил её мысль. Бешеная, безумная надежда ударила в виски.
— Мы не клиенты, — выдохнул он. — Мы… наследники Лауры. Посредники. Мы не должны ничего вносить. Просто должны… управлять архивом и навести в нём идеальный порядок. Как и в усадьбе.
Он посмотрел на свои пустые руки, на светящееся зеркало, на открытую дверцу экипажа в его глубине. На шестерых призраков, которых они только что вызволили из небытия, но теперь обрекали на вечное заточение.
Управлять или уничтожить.
Внезапно фигура Петра Столярова в зеркале пошевелилась. Он медленно повернул голову. Его взгляд, полный нечеловеческих страданий, встретился с взглядом Арсения. Его шёпот, сквозь стекло и время, беззвучно сложился в одно слово:
— Разбей…
В тот же миг пепельный свет в зеркале вспыхнул ослепительно белым. Силуэт экипажа дрогнул и ринулся вперёд, прямо на стекло, будто пытаясь вырваться наружу. Из распахнутой дверцы хлынула волна леденящего ветра, полная шёпота забытых голосов, звонкого смеха Аннушки, скрипа перьев в конторе купца, далёкого морского прибоя. Не крик, а предсмертный рёв самой памяти, вырвавшейся на свободу.
Стекло зеркала затрещало под ударом тяжёлой бронзовой фигурки, которую Полина взяла со стола. Трещины, исходившие от центра, поползли со звенящим грохотом, раскалывая отражённый мир на сотни осколков. Из них, из каждой щели, начали вырываться на волю тени.