Быть?

Но Игорь заметил странное, Антон перестал различать последовательность событий. Он не мог сказать, что делал вчера, но блестяще описывал своё детство и при этом говорил о будущем как о чём-то, что уже произошло. Для него всё было одновременно. Когда ему сказали, что его мать умерла, он только кивнул и спокойно ответил: «Это случилось». Без боли, без слёз, без скорби. Просто факт.

Дальнейшие исследования Игорь решил проводить на себе.

Глава вторая.

Операцию Игорь провел её сам, перед зеркалом, потому что не мог доверить это никому. Он не взял общую анестезию — только местную. Ему нужно было чувствовать каждое движение, чтобы контролировать глубину проникновения.

Он ввёл иглу с анестетиком в кожу над виском, когда он провёл скальпелем, крови почти не было — точечный разрез в четыре миллиметра, затем второй, вдоль линии роста волос. Кожа расходилась, обнажая белёсую фасцию. Он вставил проводники — тончайшие вольфрамовые нити — и начал подавать устройство, крошечный чип, покрытый золотыми контактами. Зазор между электродами и нейронами заполнялся биосовместимым гелем, который должен был прорасти через неделю. Но уже через минуту Игорь почувствовал странный толчок внутри черепа, как будто кто-то невидимый нажал на клавишу «пуск». В ушах зазвенело, перед глазами поплыли разноцветные линии. Он рухнул на кушетку, зажимая рану тампоном, и прошептал, обливаясь потом:

— Я смогу.

Игорь зашил рану, наложил повязку и лёг, закрыв глаза. Внутри черепа разливалось странное тепло, и он услышал, как нейроны запели в унисон — новый ритм, незнакомый, но прекрасный. Он провалился в сон без снов.

Проснулся через шесть часов, но впервые не почувствовал, что спал. Просто было состояние «до» и состояние «после» — без мостика между ними. Он сел, посмотрел в зеркало и увидел лицо двадцатипятилетнего. Ни одного следа усталости, ни одной морщины. Глаза горели ярко, как у хищника.

Он попытался вспомнить, что делал вчера. Картинки всплыли, но они были хаотичными — он видел себя за компьютером, потом на улице, потом в кровати, но не мог выстроить их в хронологию. Всё смешалось, как карты в колоде, которые кто-то перетасовал.

Игорь понял, что интерфейс стирает не содержимое памяти, а её хронологию. Мозг видел все события одновременно, как пазл, из которого не собрать картину.

Ночью его осенило, он вспомнил о циркадных ритмах — внутренних часах организма, которые управляются генами и гормонами. Эти ритмы существуют независимо от сознания. Если подключить интерфейс к ним, можно создать искусственное чувство времени, даже если нейронная сеть перестроена. Этой же ночью он начал разрабатывать новый алгоритм — «второй интерфейс», который взаимодействовал не с нейронами, а с клетками тела, имитируя циркадные колебания. Он работал сутками, не замечая, как сменяются дни.

Однажды он почувствовал странный толчок, как будто его тело внезапно вспомнило, что должно уставать. Он зевнул. Впервые за месяц. Зевок был механическим, но он ощутил его, как маленький, почти забытый сигнал: «Ты устал. Ложись спать».

Он улыбнулся в темноту.

Глава третья.

Игорь проснулся на полу.

Не от толчка, не от звука — просто проснулся. Он лежал на линолеуме, глядя в потолок, и не мог вспомнить, как его зовут.

Это было странное ощущение — не потеря памяти, а потеря связи с именем. Он знал, что где-то есть слово «Игорь», но оно не резонировало с ним. Оно висело в воздухе, как чужой ярлык на контейнере. Он поднял руку и посмотрел на неё — она двигалась. Но он не чувствовал, что это его рука. Просто часть пространства, которая подчиняется командам.

«Кто я?» — спросил он мысленно.

Ответа не было. Только белый шум в голове — непрерывный, ровный, как статическое электричество.

Он сел, и тело подчинилось легко, без усилий. Он подошёл к зеркалу и уставился на отражение. Мужчина лет двадцати пяти, гладкая кожа, ясные глаза. Идеальное лицо. Но за ним не было никого. Он смотрел в глаза отражения и не видел в них себя. Только форму, цвет, блеск.

Игорь попытался улыбнуться. Мышцы лица сократились, губы растянулись в улыбку. В простую кривую, обозначающую эмоцию, без самой эмоции. Он перестал улыбаться. Он посмотрел на часы на стене — стрелки двигались, но для него их движение было таким же пустым, как его собственное лицо.

— Ты не Игорь, — сказал он вслух.

Голос был его — знакомый тембр, интонации. Но он слышал его как чужой. Как аудиозапись, которую он прокручивал в голове.

— Ты — субъект.

Он взял планшет и начал печатать, но теперь его записи были сухими, безличными:

«Субъект №1. Утрата идентификации с именем. Сохранение моторных функций. Отсутствие аффективной окраски восприятия. Проверка: попытка вызвать воспоминание с эмоциональной нагрузкой.»

Игорь закрыл глаза и попытался вспомнить лицо дочери. Оно возникло — высокие скулы, тёмные волосы, глаза в разлёте. Но это была просто картинка, как фотография в журнале. Он знал, что это «Аня», но не чувствовал ни тепла, ни тоски, ни беспокойства. Информация.

— Отсутствие реакции, — записал он.

Он посмотрел на свои руки. Они были идеальны. Ни одной морщины, ни одной мозоли, ни одного шрама. Гладкие, стерильные, как у манекена. Он сжал ладонь в кулак — ногти впились в кожу, но он не почувствовал боли. Только давление. Он знал, что должен чувствовать боль, но сигнал не доходил до сознания. Он перестал интерпретировать повреждение как угрозу.

«Интерфейс работает, — подумал он. — Полная нейтрализация временных и аффективных контуров. Субъект функционален, но лишён личности.»

Игорь хотел почувствовать ужас от этого осознания, но не мог. Только констатировал факт, как учёный, описывающий результат эксперимента.

Дни перестали существовать. Он не спал, не ел, не пил. Его тело не требовало ничего — или он перестал слышать его требования. Он сидел перед монитором, глядя на строки кода, которые больше не имели смысла. Он знал, что создал это, но не помнил, зачем.

Как-то он подошёл к окну и долго смотрел на улицу. Люди шли по тротуару, машины ехали, дети смеялись. Он попытался вспомнить, что такое смех. В памяти всплыла картинка: он смеётся на пикнике, рядом сидит Аня с мороженым в руках. Но он не мог воспроизвести ощущение смеха — только знание о нём.

— Ты был человеком, — сказал он себе. — Теперь ты — интерфейс. Это не плохо и не хорошо. Это просто состояние.

Игорь вернулся к столу и начал писать статью о результатах эксперимента. Язык был сухим, точным, лишённым личных местоимений.

«Полная абляция временной перцепции приводит к гомеостатической стабилизации клеточного метаболизма. Теломераза активируется в отсутствие апоптозных сигналов. Возрастные маркеры регрессируют. Однако сопутствующая потеря субъективной непрерывности сознания делает особь функционально деперсонализированной. Рекомендации: дальнейшие исследования на приматах.»

Он остановился и перечитал последнюю фразу. «На приматах». То есть на себе. Он стал подопытным животным, которое может описать собственное состояние. Ирония была очевидна, но он не чувствовал её. Закрыл планшет и лёг на кушетку. Глаза смотрели в потолок, в котором проступали трещины. Он считал их — механически, без интереса. Трещина номер один. Трещина номер два. Трещина номер три. Он мог считать бесконечно, потому что время больше не имело значения.

На следующей день, если это был следующий, он перестал двигаться. Тело лежало неподвижно, дыхание было ровным, пульс медленным. Он не умер. Он просто перестал инициировать действия.

«Зачем двигаться? — подумал он. — Движение — это реакция на потребность. Потребностей нет. Следовательно, движение не нужно.»